Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Очами», получал ровно то, чего заслуживала сокровенная суть его души. Подумайте, мичман Калмыков, чего заслуживаете вы? И, что куда важнее, – чего заслуживает ваша новая, дикая, прекрасная и ужасная Россия, которой еще только предстоит вновь родиться в муках?

Он исчез, будто его и не было. Не было слышно ни шагов по мокрому камню, ни шороха плаща. Денис остался один под скрипучим навесом, в леденящем холоде, сжимая рукоять кортика так, что боль пронзила ладонь. В ушах гудел набатом рассказ о фараоне и Клеопатре, о богах и зеркалах для души, о России как о сырой материи в алхимическом тигле. Теперь он знал, с чем имеет дело. Это была не политика, не придворная интрига. Это была война за самую душу и судьбу целой страны, ведомая людьми, игравшими с огнем, зажженным в незапамятные времена. И он, сын степей, ставший мичманом, оказался на острие этого противостояния. Путь его отныне был ясен, как лезвие его кортика: идти до конца, по мере сил защищая своего государя и свою многострадальную землю от этих холодных, всевидящих «Очей», что смотрели на них из бездны тысячелетий, и от их безумных, бесчеловечных жрецов.

Ближе к вечеру следующего дня взбудоражило весь порт. Люди сбегались со всей округи. Моряки у пристани выудили баграми из Двины труп утопленника. Подоспевшего Калмыкова чуть не вывернуло от неожиданности и ужаса – прямо на труп молодого мужчины с перерезанным горлом. Это был Клим Назаров.

.

Глава 18

Каждый шаг по скользким, мокрым от мороси улицам Архангельска отдавался в душе Дениса ужасом увиденного. Его верный товарищ был зверски убит. Боль смешивалась с ледяным, неумолимым эхом последних фраз Фламанда. «Следующая, более высокая ступень преображения…» Слова эти висели в сыром воздухе, как ядовитый миазм. Похоже, всевидящие «очи», будь то глаза шпионов или нечто иное, проникали сквозь стены и расстояния. Его собственная смертельная опасность, казавшаяся раньше абстрактной игрой с высокими ставками, теперь отступила на второй план, подавленная новым, острым, как игла, страхом за неё. Он не боялся за себя – он научился жить с этой тенью за плечом. Он ужасался за Дуняшу, за её простую, ясную и неторопливую жизнь, которую он, словно хрупкую лодочку сам втянул в этот опасный водоворот. Следующей может стать она!

Он ворвался в избу, захлопнув дверь так, что задрожали стены и с полки упала деревянная миска. В горнице пахло дымком, варёной крупой. Дуняша сидела на скамье у стола, на коленях у неё лежало лукошко, и она неспешно, ловкими движениями чистила картофель, сбрасывая тонкие, почти прозрачные завитки кожуры в жестяное ведёрко. Она вздрогнула от грохота, и картофелина выскользнула из её рук, покатившись по полу. Увидев его бледное, искаженное не бегом, а внутренним ужасом лицо, она мгновенно встала, отбросив нож и лукошко.

– Господи, где же ты так долго был? Что-то ещё стряслось? – Голос её был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. Она взялась за его холодную руку. – Ты будто смерть свою видел.

– Собираем вещи, – выдохнул он, хватая её за плечи, сжимая так, что ей стало больно. Глаза его метались по избе, словно искали немедленного выхода. – Сейчас же. Самые необходимые. Одежду, еду на два дня. Мы уезжаем. Сию минуту!

– Уезжаем? – она не отшатнулась, лишь её брови сдвинулись, образуя вертикальную морщинку на переносице. – Куда, Денис? В ночь, в такую погоду?

– Пока не знаю! – его голос сорвался, он сделал усилие, чтобы понизить его до шепота. – В Питер, может быть. Здесь оставаться – все равно, что лечь в гроб по собственной воле.

Он вкратце, сбивчиво, задыхаясь, передал ей суть разговора с Фламандом: о браслете как о зеркале души, о «Делании», о России как о сырой материи. Он, как и прежде опустил самые откровенные, леденящие душу угрозы, стараясь смягчить формулировки. И, конечно, умолчал про ужасную смерть Клима Назарова.

Но девушка была не просто умна – она была крестьянкой, выросшей в мире, где за каждым словом читается истинный смысл, а за угрозой – реальная расправа. Она поняла все без лишних слов, прочитав правду в его потухших, полных отчаяния глазах.

– Они придут за мной, – не спросила, а констатировала она тихо. Страха в её голосе не было. Была сосредоточенная, почти хозяйственная ясность, с которой она встречала любую беду: пожар, падеж скота, надвигающийся шторм. – Чтобы тебя сломать.

– Да. Или просто убрать, как помеху. Сопротивляться не буду, если они приставят к твоему виску пистоль. Я не могу этого допустить. Я не переживу, если из-за моей службы, из-за этой проклятой игры, с тобой… – он не смог договорить, сжал кулаки, и ногти впились в ладони.

Она молча, без лишних вопросов, кивнула, повернулась и начала действовать. Неспешно, но с убийственной методичностью. Она достала из-под лавки старый, потертый холщовый узел, развязала его и начала складывать вещи, которые уже давно перекочевали в этот дом: свою пару простых сорочек и сарафанов, теплую душегрейку, шерстяные носки, завернутые в тряпицу ломти черного хлеба и кусок сала. Всё это она делала спокойно, как собираясь в дальнюю дорогу на праздник. Денис в это время лихорадочно, почти физически ощущая приближение опасности, метался по горнице, собирая свое: бумаги, спрятанные в ларчик, кошель с жалованьем и скудными сбережениями, свой парадный морской кортик, завернутый в тряпье. Разум его работал с бешеной скоростью, натыкаясь на тупики. Как уехать? Приказ о переводе или командировке мог идти из Петербурга неделями, если не месяцами. Бежать самовольно, дезертировать с поста – это означало подписать себе настоящий приговор, превратиться в беглого преступника, которого любой стрелец или солдат имеет право задержать и представить куда следует. Корабль? Его судно стояло у причала, но ночью без приказа и вахтенного журнала сойти с рейда было невозможно.

Внезапно в дверь постучали. Три отрывистых, нервных, требовательных удара, словно кто-то бил в дверь не костяшками, а рукоятью ножа. Оба замерли на месте. В горнице повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей лучины в светце. Дуняша медленно отнесла узел в самый темный угол, за печь. Денис жестом приказал ей не двигаться, а сам, сглотнув ком в горле, бесшумно обнажил шпагу. Лезвие с тусклым синеватым отливом холодно блеснуло в полумраке. Он подошел к двери, прислушался.

Снаружи слышалось тяжелое, прерывистое дыхание. Денис приоткрыл дверь на петле из сыромятного ремня, оставив щель в палец шириной.

На пороге,