Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

по чёрной глади малой протоки, пока не упёрлась в заросший тростником и корявыми ивами низкий берег на противоположной стороне Двины. Здесь, в полной, немой темноте, они и провели остаток ночи, зарывшись в груду прелого сена в полуразвалившемся промысловом сарае. Денис не спал ни минуты, прислушиваясь к каждому шороху с реки, сжимая рукоять кортика. Дуняша дремала, прижавшись к нему, но её сон был тревожным, прерывистым. Он с благодарностью подумал: «Настоящая крепость строится не из гранита, а из тишины меж двух близких душ…»

На рассвете, как только серый свет начал пробиваться сквозь щели рассохшихся досок сарая, они двинулись дальше, вглубь поморской земли, следуя скупым указаниям Пашки: «Идите на северо-восток, по солнцу. Увидите три высоких кедра на бугре – за ними тропа к тоне Фёдора Строгального. Скажите, от Павла Красина».

Они шли весь день. Мёрзлая поморская земля под ногами была плотной, упругой подушкой из мха, хвои и пожухлых кустиков. Воздух, резкий и чистый, пах прелой листвой, далёким дымом и неумолимо приближающейся зимой. Знакомый до боли архангельский дух солёного ветра и гниющей рыбы остался позади, сменившись иными, глубокими, древними запахами леса и камня. Дорог не было вовсе, лишь звериные тропы, петляющие между валунами, покрытыми толстыми шубами изумрудного мха, и чахлыми берёзами, давно сбросившими листву. Изредка попадались покосившиеся кресты на забытых могильниках или груды камней-сейдов, молчаливых свидетелей времён, когда по этим краям ходила ещё «лопь» – саамы. Дуняша шла легко, её крепкие девичьи ноги, привыкшие к холмам и кочкам, не спотыкались о корни. Денис же, моряк, чувствовал себя не совсем неуверенно на этой зыбкой, неровной почве; каждый шаг требовал внимания, отвлекая его от обзора местности.

К полудню они вышли к берегу узкой, стремительной протоки, связывающей цепочку небольших, тёмных озёр. И вот тогда, среди полного, казалось бы, безлюдья, они услышали стук – не птицы, а человека. Размеренный, твёрдый стук топора по дереву. За поворотом, на небольшой песчаной косе, открылась картина, остановившая их на мгновение. Трое мужчин с засученными по локоть рукавами, возились у борта вытащенной на берег ладьи. Это была не утлая рыбацкая посудина, а настоящий поморский карбас, с высоко загнутым носом и кормой, способный ходить по суровым водам Горла Белого моря. Один из мужиков, седой, с лицом, как дублённая на ветру и солёной воде кожа, тесал топором новую кокору – деталь набора. Двое других конопатили щели паклей, пропитанной смолой, терпкий запах которой нёсся по ветру. Рядом дымился небольшой костёр, над ним на треноге висел почерневший медный котелок.

– Люди добрые, – окликнул Денис, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но и не звучал властно.

Седой мужик поднял голову, не прекращая работы. Глаза его, узкие, пронзительные, как у кречета, оценивающе скользнули по ним обоим, задержавшись на грязном офицерском плаще Дениса и на испуганном, но твёрдом лице Дуняши.

– Добрыми небылицами сыт не будешь, – проговорил он хрипловатым голосом. – Со столбовой дороги, что ль? Иль с города?

– С Архангельска, – честно ответил Денис, делая шаг вперёд. – Мы к тоне Фёдора Строгального путь держим. От Павла Красина.

Имя подействовало. Топор замер в воздухе. Старик медленно выпрямился, положил инструмент на борт карбаса и, вытерев ладони о грубые порты, подошёл ближе.

– Пашка… – протянул он, и в голосе его появились ноты не то тревоги, не то понимания. – Так. Слыхал я, шуму в городе из-за него было. И про мичмана одного, што не наших кровей… Слыхал.

Он помолчал, снова оглядывая Дениса, но теперь уже взгляд его был иным – не враждебным, а изучающим, взвешивающим.

– Я и есть тот мичман, – тихо сказал Денис. – Денис Калмыков. А это – Евдокия, сестра Павла. Нам нужен кров. Ненадолго.

– Фёдор Строгальный – это я, – отозвался старик. – А тоня моя – вон там, за мысом. – Он кивнул в сторону, где из-за сосен виднелся дымок более основательный, чем от их костерка. – Кров дам. Хлеб дам. А вот ответ дай: за тобой идут? И за девицей этой?

– Идут, – без утайки признался Денис. – Люди в кафтанах, не здешние. Им нужен я.

– И за ней тоже? Она зачем здесь? – ткнул Фёдор пальцем с кривым, пожелтевшим ногтем в сторону Дуняши.

– Затем, что она со мной. Чтобы через неё меня не взять.

Фёдор что-то негромко, с присвистом, выговорил себе под нос, глядя на воду. Потом плюнул.

– Ладно. Раз Пашка заслал – значит, свои. У нас на тонях свои законы: чужой беде не рады, но и со двора не гонят, коли человек в лихе. Пойдём. Только смотри – ни шуму, ни лишних глаз. Ты, мичман, на море ходишь?

– Хожу, – кивнул Денис.

– Ну, хоть это к твоей пользе. А то рукам нашим, поморским, городские да барские замашки – что козе балалайка. Пойдём, говорю.

Тоня Фёдора Аникича оказалась не избушкой, а небольшим, но крепким подворьем: низкая, приземистая изба-пятистенок из мощных, почерневших от времени брёвен, приземистая банька по-чёрному, сарай для снастей и неводов, да небольшой загон для оленя. Всё было сложено основательно, без суеты, с расчётом пережить любую пургу и морозы. Стояло подворье на самом берегу длинного, узкого озера, вода в котором даже в этот пасмурный день отливала глубоким, свинцово-синим цветом. За озером стояла стена нетронутого, векового леса – «урмана», как назвал его Фёдор. Тишина стояла такая, что звенело в ушах, нарушаемая лишь криком пролетающей гагары да плеском рыбы у берега.

Хозяйкой избы оказалась Агриппина, жена Фёдора, женщина лет пятидесяти, сухая, быстрая, с лицом, испещрённым морщинами, но с удивительно ясными, светлыми глазами. Узнав, в чём дело, она не ахнула, не запричитала, а лишь кивнула, будто приняла на хранение ещё один мешок соли или вяленой рыбы.

– Место есть, – коротко сказала она. – В горнице, за занавеской. Девицу ко мне, в женскую половину, на печь – греться. Ишь, вона. Продрогла вся.

Дуняша, смущённая, но благодарная, молча последовала за ней. Денис же остался с Фёдором на улице. Старик взял два обрубка дерева, дал один Денису, и они сели на завалинке, под низко нависавшим свесом кровли.

– Теперь говори, да не тая, – начал Фёдор, доставая из-за пазухи кисет с махоркой. – Какое такое дело за тобой, что из города гонят? Пашка в чести у нас был, работяга хоть куда, но горяч. Не из-за него влип ли?

Денис, чувствуя в этом человеке не просто хозяина их временного приюта,