Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Денис стиснул кулаки. Он предвидел такой оборот, но от осознания реальности стало муторно и горько. Пашка попал в ловушку, устроенную ими для него, Дениса.

– Да, угадали. Я мичман. А про меня что говорят? – спросил он.

– Про тебя – тихо. Будто и не было никогда Калмыкова. В бумагах Адмиралтейств-коллегии, люди сказывают, мол, запись такая: «Отозван по высокому распоряжению в Санкт-Петербурх». Чисто. А по городу ходит иная байка – что ты, узнав про дело Пашки, струсил и сбежал, бросив службу. Репутацию твою, мичман, кто-то мочит основательно.

Это был умный ход. Его не объявляли в розыск как преступника – это вызвало бы вопросы. Его просто стирали из реальности на уровне слухов, превращая в дезертира и труса. Теперь, даже если бы он явился с повинной, его ждал бы не триумф, а суд за самовольную отлучку и клевета на уважаемых людей. В Тайной канцелярии, должно быть, получили донесение о провале и предпочли откреститься от своего неудачливого агента, официально замяв его исчезновение из Архангельска. Денис оказался в подвешенном состоянии: не враг государства, но и не его слуга. Призрак.

– Есть ещё что? – спросил Фёдор, набивая свою трубку.

– Есть, – Семён Семёнович понизил голос. – Груз особый. Тот, про который ты, Федя, спрашивал. Шёл через Архангельск неделю назад. Не на обычном корабле, а на небольшом, быстроходном голландце «Зварте Зваан». Груз – ящики дубовые, с маркировкой. Не купеческой, а вроде как печать с птицей. Погрузку наблюдали особо, ночью. Принимал лично приказчик Степан. Похоже, с рукой у него всё в порядке. Здоров, как бык. А сопровождал его питерский щеголь в сером кафтане. Груз ушёл в Питер. А щеголь тот, слышно, остался. Всё крутится вокруг конторы Еремеева.

Денис лихорадочно думал: «Похоже, тот груз и есть следующий этап, о котором он слышал от алхимика!» Фламанд называл его «Дар Феникса», И этот зловещий груз был уже отправлен. Орудие заговора двигалось к своей цели. А Денис сидел на краю земли, в вынужденной бездеятельности. Чувство беспомощности было горше любого страха.

После отъезда Семёна в тоне висела тяжёлая, гнетущая тишина. Дуняша молча ушла в баньку, и оттуда вскоре донёсся приглушённый звук – не плач, а скорее сдавленное, яростное рыдание. Денис хотел было пойти к ней, но Фёдор остановил его жестом.

– По брату, по вашей с ней судьбине. Дай выплакать. Горе, как нарыв, – должен выйти. Любовь северной бабы – не цветок. Это корень, что глубже уходит в землю, чем злее лютует стужа. Ты лучше со мной пойдём. Покажу кое-что.

Они вышли из избы. День клонился к вечеру, небо очистилось, и первые, ещё робкие звёзды загорались в тёмной просини. Фёдор повёл Дениса не к озеру, а в сторону леса, к небольшой, сложенной из валунов часовенке, почти скрытой в ельнике. Внутри пахло травами, мокрым камнем, воском и старой древесиной. В красном углу стоял простой деревянный крест, а на полке лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте – Псалтирь. Фёдор Аникич зажёг тонкую восковую свечу перед ликом Спаса.

– Здесь, в этой часовне, отпевали моего Микитку, сына, – тихо начал старик. – Пал он не в бою, не от болезни. Утонул. В пятнадцать лет. Карбас перевернулся на отмели, он ударился виском о борт. Море, оно милостиво к сильным, но безжалостно к неопытным. Я его учил, как отец учил меня, но всего опыта не передашь – его нажить нужно. И не всем дано.

Он помолчал, глядя на трепещущее пламя.

– Я тебе вот что скажу, мичман. Ты сейчас – как Микитка мой. Ты выплыл из одной бури, но ты ещё не знаешь этого моря. Ты видишь врага – купцов, иноземцев. Но ты не видишь течений, что ими движут. И не знаешь, куда плыть. Ты просто дрейфуешь. А дрейфующее судно либо на мель выбросит, либо на камни прибрежные.

– Что же делать? – вырвалось у Дениса. Вопрос звучал почти отчаянно.

– Ставить парус, – твёрдо сказал Фёдор. – И выбирать курс. Пусть неверный, пусть опасный – но свой. У тебя есть оружие? Кроме вот этого кортика, что у пояса?

– Есть голова. И знание. Кое-что я уже начал понимать.

– Мало. Тебе нужны глаза и уши в городе. Не такие, как у Семёна – он раз в месяц приезжает. Тебе нужна своя сеть. Как невод, брошенный в море. Чтобы всякая рыбёшка в него попадала.

– Но как её создать? Я же здесь, в бегах.

– Ты – да. А другие – нет. – Фёдор повернулся к нему, и в его старых, выцветших глазах загорелся хитрый, молодой огонёк. – У Пашки были друзья? Были. Грузчики, матросы, кабацкие дружки-завсегдатаи. Им сейчас страшно. Им заплатили, чтобы они молчали. Но страх и жадность – ненадёжные союзники. Если найдётся человек, который даст им больше – не денег, а уверенности, защиты – они заговорят. Нужен только тот, кого они знают и кому верят. Кто не из города, но и не чужой.

– Только Павел… – медленно проговорил Денис. – Но он в остроге.

– Острог – не могила. Его можно навещать. Передавать передачи. И слова. У нас, на тонях, есть человек, его зовут Леонтий Прокопьич. Он возит рыбу в город на продажу. Он видит всё, но молчит. Он завтра будет у нас и может стать твоей первой нитью, если захочешь и если постараешься. Через него ты сможешь передать весточку тем, кто остался верен Пашке. И узнать, кто готов служить не Еремееву, а правде. За умеренную плату, разумеется.

В голове Дениса, до этого затуманенной отчаянием, словно прояснилось. Фёдор предлагал не просто укрытие, а базу для новой, партизанской войны. Он был прав: сидеть, сложа руки – путь в никуда. Нужно было действовать, но действовать иначе. Не как офицер, приказывающий, а как дипломат, договаривающийся. Как стратег, использующий чужие ресурсы.

– Хорошо, – сказал Денис, и в его голосе впервые за многие дни прозвучала уверенность. – Прошу! Договоритесь с Леонтием Прокопьичем. Я напишу письмо. Короткое. И подготовлю список вопросов. Нужно узнать конкретное: кто из портовых работал с грузом на том голландском корабле в Питер, кто сторожил, какие были ящики, куда именно их грузили. И главное – следить за этим питерским щеголем. Как зовут, где живёт, с кем видится.

– Умно, – одобрительно кивнул Фёдор. – Малыми шагами. А теперь иди к своей женщине. Ей сейчас тяжелее твоего. Она и горе братнее несёт, и дитя