Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Он, Леонтий-то, просил передать. Сам, сказывал, остерегается лишний раз на глаза лезть, кому не надо. Меня послал. Я в доверии у него.

В узелке лежал большой ломоть хлеба. Денис разломил его – внутри была вложена маленькая, туго свёрнутая бумажка. Он развернул её в стороне, при свете лучины.

Почерк был неуверенным, корявым, писал явно малограмотный человек.

«Поклон от Гришки Потапова. Помнишь меня, мичман? С бакенами осенью помогал. Пашке слово пока не передали. Готов служить. Щеголя звать Александр Вешняков. Живёт в наёмных покоях у купца Еремеева, на верхнем этаже. Видался с ним один англичанин с корабля, капитан, кажись. Груз с клеймом в виде птицы принял лично Еремеев, отвёз на свою загородную заимку, что под Холмогорами. Туда никого не пущают. Частокол высокий и сторожа с собаками. Ещё. Степан, приказчик, после истории с Пашкой стал барин, ходит важный. Но пьёт горько. В пьяном виде болтает, что скоро будет князем, а всех, кто ему перечил, – „в Сибирь сгноят“. Большего пока не знаю. Жду указаний. И плату – по совести».

Денис перечитал записку несколько раз, чувствуя, как оживает, начинает биться в нём жизненная сила. Это был первый крючок. Первая нить. Гришка Потапов – он помнил этого парня, тихого, но исполнительного грузчика. Вешняков… Александр Вешняков. Имя обретало плоть. И неприступная заимка Еремеева под Холмогорами – идеальное место, чтобы хранить и, возможно, готовить к отправке вражьи «дары Феникса». А пьющий Степан – потенциально слабое звено, которое, если правильно подойти, может дать ценные показания.

Он подошёл к Артёму, который нервно жевал предложенный ему Агриппиной кусок пирога с рыбой.

– Скажи Леонтию и Гришке: работа одобрена. Плату получат достойную. Пока пусть Гришка продолжает наблюдать за Вешняковым. Записывать все его встречи, по возможности – подслушивать. Но без риска. Если можно – разузнать про заимку больше: сколько сторожей, как часто туда ездит Еремеев, какие повозки подъезжают. И ещё… есть ли возможность всё же передать весточку Пашке в острог?

– Попробую, – кивнул Артём. – Надзирателя одного знаю, он за чарку и курицу глаза закрывает. Что передать?

– Передай: пусть держится, не унывает. Мы его не бросили. И пусть вспомнит всё, что слышал когда-либо от Степана или других, про дела Еремеева с англичанами. Любую мелочь.

Когда Артём уплыл, Денис вернулся в избу. Дуняша сидела у стола, привычно сравнивая свои зарисовки знаков и делая новые. Он молча положил перед ней записку. Она прочла её, и на её лице отразилась целая гамма чувств: облегчение от весточки, тревога за брата, сосредоточенность.

– Вешняков… Заимка под Холмогорами… – проговорила она. – Это уже что-то. Точка на карте.

– Да, – согласился Денис. – Теперь у нас есть направление. И есть агент в городе. Маленький, но свой. Сеть начинает закидываться.

Он подошёл к маленькому оконцу, глядя на тёмный, усыпанный звёздами небосвод. Где-то там, далеко, в этой темноте, в Петербурге, возможно, уже планировалась новая ловушка для царя. А здесь, на краю земли, затерянная в лесах тоня, становилась штабом противостояния. У него теперь не было ни чина, ни полномочий, ни контакта со служивыми из Тайной канцелярии. Но у него была правда, пусть и неполная. Была верность немногих, но преданных людей. И была женщина, которая верила в него и ждала ребёнка.

Калмыков повернулся к Дуняше.

– Завтра с утра мы с Фёдором идём на дальнее озеро, на нерестилище. Он говорит, там щука жирная идёт. А ты… не волнуйся. Продолжай спокойно свою работу. Ищи связи между этими знаками и шифром. Возможно, ключ лежит где-то рядом. Не в учёных книгах, а в этой древней народной памяти.

Она кивнула, и в её глазах он увидел то же чувство, что и у него: передышка закончилась. Позади штиль, а впереди, возможно, буря. В их противостоянии с неведомым противником уже поднималась новая волна – тихая, еще невысокая, но оттого не менее важная. Сила – не в том, чтобы не падать. А в том, чтобы каждый раз находить в себе калмыцкое упрямство и поморскую стойкость, чтобы подняться. Они перестали быть беглецами. Они стали центром сопротивления. Маленьким, но упорным. Как корень ладанки, что пробивается сквозь камень.

Глава 21

Баня стояла на отшибе, в сторонке от изб, на самом краю высокого берега, над обрывом к речке. Срубленая из толстых смолистых брёвен, почерневших от времени и пара, она была не просто местом для мытья. Для женщин тони она была клубом, исповедальней, лечебницей и единственным местом, куда не смел сунуться ни один мужчина, будь он хоть сам хозяин артели. С раннего утра топили её по очереди, и теперь от её бревенчатых стен валил густой, душистый пар, таявший в морозном воздухе.

Дуняша, завернувшись в большой, домотканый плат и неся на руках полотенце и бидон с хлебным квасом, шла к баньке в компании трёх женщин. Была тут Марфа, хозяйка самой тони, женщина лет пятидесяти, широкая в кости, с лицом, словно вырубленным из мореного дуба, и руками, способными в одиночку вытащить невод. Была Ульяна, молодая, но уже уставшая жена одного из промысловиков, с вечно испуганными глазами и тихим голосом. И была самая колоритная – Агафья, или попросту Гаша, солдатка, чей муж пропал без вести в шведскую войну, женщина лет сорока, с острым языком, золотым зубом, который иногда сверкал, когда она смеялась, и неистребимой жаждой жизни.

– Заходи, заходи, Дуняшенька, парок-то нонче лёгкий, берёзовый! – крикнула Марфа, распахивая низкую, обитую войлоком дверь. Изнутри ударила волна такого густого, обволакивающего жара, что дыхание перехватило.

Внутри было темновато, лишь через маленькое заледеневшее окошко пробивался слепой солнечный свет, да пылала открытая каменка, сложенная из крупных валунов, на которых теперь лежали раскалённые докрасна камни. Воздух был напоён ароматами – горьковатым духом разогретых берёзовых веников, запахом хвои с полока, сладковатым дымком от тлеющей на каменке можжевеловой ветки, которой «выгоняли дух хворобы». По стенам висели пучки засушенных трав – душица, зверобой, мята, багульник. В углу стояла кадка с тёплой водой, а рядом – ушат с ледяной, принесённой с проруби.

Раздевались молча, с деловой привычкой. Гаша, стягивая с себя шерстяную понёву, громко ахнула от удовольствия:

– Ох, матки, и дождались! Спину-то ломит, будто на меня все котлы с ушицей свалили. А тут хошь на часок себя барыней почувствуешь.

– Барыня ты наша, – усмехнулась Марфа,