Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

забилось с лихорадочной, животворящей силой. Кровь загудела в жилах, смывая последние следы усталости. Она чувствовала себя заново рождённой – сильной, чистой, готовой на любые трудности.

– Вот, – сказала Гаша, вытираясь грубым, но мягким от многих стирок полотенцем. – Отмылись. И с души, и с тела. Теперь хошь до Велика дня прожить можно.

Одевались не торопясь, наслаждаясь чистотой тела и свежестью выстиранной, пропаренной в бане сонной рубахи. Алёшу перепеленали. Выходили из бани по одной, быстро перебегая по снегу к избам, чтобы не простудиться.

Дуняша шла последней, неся на руках тёплый, пахнущий молоком и душистым паром сверток с сыном. Она смотрела на тёмные силуэты изб, на синее, вечереющее небо, на первую крупную звезду, что зажглась над лесом. И думала о словах, сказанных в бане. О тяжкой доле. О любви. О вечном угождении.

Да, она угождала Денису. Но это не было рабством. Это была её осознанная, радостная стратегия выживания и победы в мире, который был враждебен к ним обоим. Она создавала для него тыл – тёплый, надёжный, любящий. А он был для неё щитом и мечом в этом мире. В этом не было неравенства. В этом был союз. Тайный, прочный, скреплённый не просто долгом, а той самой «женской радостью», о которой с тоской вздохнула Ульяна.

Она понимала, что другим женщинам не повезло. Их выдали замуж по расчету, по воле родителей. Их мужья были другими – жестокими, пьющими, просто чужими. И их банные разговоры, их суеверия, их горький смех – были единственным оружием и отдушиной. Она же с Денисом выбрали друг друга сами, прошли через огонь и воду. И в этом была их сила.

Переступив порог избы, где уже потрескивала в печи лучина, а на столе стоял чугунок с парной картошкой, Дуняша встретила взгляд Дениса. Он отложил чертёж какого-то сигнального флага и улыбнулся ей – той особой, тёплой улыбкой, которая была предназначена только ей.

– Ну что, отмылась от всех тревог?

– Отмылась, – кивнула она, подходя и позволяя ему обнять себя за ещё влажные от банного пара волосы. – И ещё сильнее поняла, какая я счастливая.

Глава 22

Следующее утро началось с густого, молочного тумана, спустившегося с озера и закутавшего всю округу в плотную, влажную вату. Воздух был неподвижен и тих, звуки приглушены, границы мира стёрты. В такую погоду, как рассказывал Фёдор, поморы обычно не выходили в море – в белой тьме можно было налететь на подводные камни. С озёрами чуть проще. И для Дениса этот день был назначенным – день первого выхода на дальнее озеро за щукой. Пока Дуняша, проснувшись от холода, раздувала угли в печи, Денис с Фёдором готовили снасти в предбаннике.

Фёдор достал особые, поморские снасти – несколько гибких, отполированных временем березовых прутов, к вершинам которых были привязаны жильные лески. Крючки были самодельные, кованые из хорошего железа, с длинным цевьём.

– На большую рыбу и замыслы должны быть не мелкие, – пояснял старик, прилаживая к леске тяжёлое, грубо обработанное свинцовое грузило. – На озере, куда идём, щука крупная – не городская суетливая мелочь. Она ленива, сыта и хитра. Её не спугнёшь криком, не возьмёшь наскоком. К ней нужно подбираться тихо, как к спящему зверю. И предложить ей нужно не блестящую безделицу, а то, во что она сама верит, знает и любит. – Он достал из берестяного туеска несколько пойманных пескарей и плотвичек, ещё живых, трепещущих в мокрой траве. – Вот её вера. Натуральная, простая. Как и правда, которую ты ищешь.

Дуняша, выйдя из бани с парным шлейфом, подала им глиняный горшок с горячей крупой.

– Возьмите, с пути проголодаетесь. И ты, Денис, смотри, аккуратно на веслах. В тумане-то. Не засни.

– Не засну, – улыбнулся он, принимая горшок. Тепло еды и её заботы разлилось по телу, согревая лучше любой одежды.

Карбас отчалил от берега бесшумно, будто плывя не по воде, а по воздуху. Фёдор стоял на корме, правя длинным, темным от смолы кормовым веслом-гребком. Денис сидел на вальке, работая парными вёслами, стараясь попасть в ритм старика. Они скользили в тумане, который расступался перед носом лодки и тут же смыкался за кормой, оставляя их в маленьком, движущемся пузыре видимости. Было странное чувство полной отрезанности от мира, от времени, от всех заговоров и опасностей. Существовали только скрип уключин, плеск воды о борт да пронзительные крики чаек, невидимых в молочной пелене.

– Правильно гребёшь, – одобрительно бросил Фёдор. – Чувствуешь воду. Это главное. Городской человек воду преодолевает, борется с ней. А помор – с водой договаривается. Она – не враг, а дорога. И как по любой дороге, по ней нужно идти с уважением.

Они плыли долго, ориентируясь, как казалось Денису, на чистое чутьё Фёдора. Наконец, туман стал редеть, сереть, и впереди показался тёмный, поросший лесом берег, а за ним – более широкая водная гладь. Они миновали протоку. Это было другое озеро, большее и, как сразу почувствовал Денис, более глубокое и холодное. Вода здесь была цвета тёмного свинца, почти чёрная, и даже в безветрии на её поверхности ходила мелкая, неспокойная зыбь.

Фёдор направил карбас к длинному, вдающемуся в озеро мысу, густо заросшему низкорослой, корявой сосной. У самого берега, среди полузатопленных коряг и бурелома, он сделал знак остановиться.

– Вот она, щучья сторона, – прошептал он, как бы боясь спугнуть невидимых обитателей. – Место глухое, тихое. Рыба здесь стоит на ямах, под корягами. Любит такие крепкие места, где чувствует спиной опору. Летом она по мелководьям гуляет, а эту пору – сюда, в глубину, в омуты, скатывается. Здесь её и искать надо.

Они привязали карбас к нависшей над водой сосне и принялись расставлять снасти. Фёдор терпеливо показывал Калмыкову, как вернее насадить живца, чтобы он дольше оставался бойким, как опустить грузило на самое дно, чтобы леска шла вертикально вниз, и как закинуть удилище, чтоб крючок с живцом легли в аккурат под сенью затопленной коряги.

– Теперь – жди, – сказал старик, усаживаясь на корму и закуривая свою вечную трубку. – Рыбалка – она боле не действие, а терпение. И мысль. Пока сидишь, думай. О деле своём. О сети, которую закидываешь в городе. Что о ней думаешь?

Денис, устроившись рядом, смотрел на неподвижный поплавок. Туман почти полностью рассеялся, открывая суровую, величественную картину лесного озера. Кромка леса, тёмные ели и сосны на противоположном берегу отражались в