Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Нельзя, – упрямо сказал Денис. – Я не позволю тебе рисковать. Ты же…

– Я жду ребёнка, – договорила она за него, и в её голосе прозвучала сталь. – И именно поэтому я должна это сделать. Чтобы наш ребёнок родился не в мире, где правят Еремеевы и Вешняковы, а в том, который мы с тобой отстоим. Может, это слишком самонадеянно. Но сидеть и ждать, пока ты придумаешь, как всё сделать без риска, – это тоже риск. Риск упустить время. Риск, что Пашку сгноят в остроге. Риск, что «Дар Феникса» достигнет столицы. Я не прошу тебя отпустить меня одну. Пусть Леонтий Прокопьич будет рядом. Он подвезёт, подождет где-нибудь неподалёку, подстрахует. А я сделаю то, что должна.

Фёдор смотрел то на Дениса, то на Евдокию, и в его глазах читалось одобрение.

– Баба у тебя с головой, – хрипло сказал он. – И с сердцем. План, почитай, здравый. Опасный – да. Но на нашей земле и тихая вода подо льдом бывает смертельна. Я за то, чтобы попробовать. Но подготовится хорошенько нужно. И продумать всё до мелочей.

Денис видел, что сопротивление бесполезно. Дуняша, раз приняв решение, была неумолима. И он понимал, что она, в сущности, права. Риск был чудовищным, но бездействие было смертным приговором их общему делу.

– Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но только при условиях. Первое: Леонтий будет рядом, с нартой, в готовности уйти мгновенно. Второе: ты не назовёшь своего имени и не скажешь ни слова про меня. Третье: встреча будет одна. Если не выйдет – больше не суёмся. И четвёртое: ты вернёшься не сюда, а на другую, глухую тоню, которую укажет Фёдор. На всякий случай. И я поеду с тобой до условленного места.

Дуняша кивнула, принимая условия.

– Договорились.

Подготовка заняла два дня. Первым делом нужно было составить легенду. Дуня становилась Авдотьей, вдовой небогатого холмогорского рыбака, погибшего прошлой осенью на промысле. Она приехала в Архангельск хлопотать о наследстве – якобы её муж перед смертью брал ссуду у купца, и теперь нужно разобраться с бумагами, не осталось ли долга. Легенда была правдоподобной, банальной и давала повод появиться в конторе и задавать вопросы о документах.

Затем – внешность. Агриппина достала из сундука свой самый поношенный, но чистый сарафан из синей крашенины и потёртую, но тёплую душегрейку на заячьем меху. Платок нужно было повязать так, как носили замужние женщины Поморья – концами назад. И главное – речь. Дуняша с детства знала и городской говор, и деревенский. Нужно было вспомнить и слегка утрировать холмогорские особенности – особое произношение «о», некоторые местные словечки. Она репетировала перед Агриппиной, и старуха, посмеиваясь, поправляла её: «Скажи «завсегда», а не «всегда», «покуль», а не «пока»».

Параллельно Леонтий Прокопьич, который должен был играть роль её «дядьки», возчика, выезжал на разведку. Он выяснил, когда подьячий Ипат Сысоевич обычно заканчивает работу и в какой именно кабак идёт пропустить чарку-другую. Выяснил и расположение запасного выхода из кабака «У якоря» на глухой переулок, куда могла бы подъехать нарта. Всё было готово.

Ночь перед выездом они провели без сна. Денис, лёжа рядом с Дуняшей в темноте, чувствовал, как напряжено её тело, как часто и гулко бьётся её сердце.

– Страшно? – тихо спросил он.

– Страшно, – так же тихо призналась она. – Но когда я думаю о Пашке там, в каменном мешке… о тебе, которого объявили врагом… о том, что эти люди хотят сделать с Россией… Страху становится меньше. Он как лёд – пока стоишь на месте, холоден, а как двинешься – ломается под ногами.

– Я буду рядом. Не в самом городе, но на последней тоне перед ним. Буду ждать. Если к ночи вы не вернётесь… я пойду тебя искать.

– Не надо, – резко сказала она. – Если я не вернусь, значит, дело плохо. И тебе нужно бежать дальше, в Питер, без меня. Одному. Чтобы хоть кто-то донёс правду. Обещай!

Он не ответил, только крепче обнял её, прижавшись лицом к её волосам, пахнувшим дымом и ещё чем-то неуловимым и родным. Обещать такое он не мог.

Утро было морозным и ясным. Небо – ярко синим, а воздух казался колючим до хруста. Леонтий Прокопьич уже ждал у избы с лёгкой, но быстрой оленьей нартой. Дуняша, в своём «бедняцком» обличье, с узелком, где лежали чёрствый хлеб и ломоть сала, выглядела хрупкой и совсем юной. Агриппина, перекрестив её, сунула в руку маленький, тёплый ещё из печи калачик.

– На счастье, дитятко. Возьми.

Фёдор Аникич молча потрепал Дениса по плечу. Тот в последний раз взглянул в глаза Дуняше – синие, глубокие, полные решимости. Ни слов, ни поцелуев. Только кивок. Она уселась в нарту, Леонтий щёлкнул языком, и пара крепких оленей рванула с места, быстро унося их по узкой тропе в лес, в сторону зимней дороги на Архангельск.

Путь до условленного места – дальнего стойбища рыбака-одиночки, свояка Фёдора – занял у Дениса несколько часов. Он провёл их в немом, леденящем оцепенении. Каждая минута тянулась бесконечно. Калмыков представлял себе все возможные сценарии: удачный разговор, провал, арест, погоню… Чтобы отвлечься по приезду, он помогал хозяину стойбища, дяде Мирону, рубить лёд на проруби, но руки действовали автоматически, а мысли были там, в городе.

Архангельск в этот день встретил Дуняшу и Леонтия неласково. Пронизывающий ветер с Двины гнал по улицам позёмку из колкого снега и мусора. Город, даже зимой, гудел своей суетливой, грязноватой жизнью. Леонтий, опытный и осторожный, провёл нарту не через главные ворота, где могли быть дополнительные посты, а через проход у Соловецкого подворья, где сторож знал его и за медную монету пропускал без лишних вопросов.

Они оставили оленей на постоялом дворе у знакомого ямщика, неподалёку от Торговой площади. Дальше Дуняша пошла пешком. Сердце её бешено колотилось, но лицо под плотно повязанным платком она сохраняла спокойным, даже немного отстранённым, каким и должна быть просительница, приехавшая в чужой, шумный город решать свои тяжбы.

Контора купца Еремеева располагалась в каменном двухэтажном доме на набережной, недалеко от собственных причалов купца. Дуняша, заранее зная её по описанию Гришки, прошла мимо, не останавливаясь, оценивая обстановку. У входа, под вывеской с якорем и кораблём, толпился народ: приказные в поношенных кафтанах, оборванные грузчики, какие-то купцы поменьше. Всем нужно было достучаться до милости