Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Внутри пахло пылью, дешёвыми чернилами, сургучом и человеческим потом. В просторной, но тёмной приемной за высокими конторками скрипели перьями несколько подьячих. Дуняша, робко осмотревшись, подошла к одному из них, самому молодому.

– Батюшка, – заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал покорно и устало, – как бы мне справиться… по делу наследственному… К Ипату Сысоевичу, если можно.

– Ипат Сысоевич? – молодой подьячий поднял бровь. – Он у нас по особым поручениям. Сейчас, чай, в архиве копается. Тебе к приказчику Степану, по денежным делам.

– Да я уж знаю, что к Степану, – вздохнула Дуняша, – да только дело-то запутанное, бумаги старые… Мне умного человека надо, который в старых записях разберётся. Сказывали, Ипат Сысоевич – первый по части древностей этих.

Подьячий хмыкнул, но указал пальцем вглубь зала, где была дверь, обитая потёртым войлоком.

– Вон там, в подвальном помещении, архив. Только не уверен, что он примет. Занят.

Дуняша поблагодарила и направилась к указанной двери. Сердце стучало так, что, казалось, слышно на весь зал. Она приоткрыла дверь. За ней начинался узкий, тёмный коридор с уходящей вниз деревянной лестницей. Внизу, в полутьме, виднелась ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился кашель и звук перекладываемых бумаг.

Она спустилась. В небольшой, сырой комнатушке, заваленной связками бумаг и конторскими книгами в кожаных переплётах, за столом под единственной сальной свечой сидел худой, сутулый старик в поношенном, но опрятном кафтане. Очки в медной оправе съехали на кончик носа. По описанию это был Ипат Сысоевич. Он переписывал какую-то длинную, скучную ведомость, и выражение лица у него было горькое и усталое.

Дуняша постучала в притолоку. Старик вздрогнул, поднял голову.

– Кого ещё принесло? – буркнул он раздражённо.

– Виновата, батюшка, потревожила, – заговорила Дуняша, входя и робко присаживаясь на краешек табурета у двери. – По делу наследственному. Сказывали, вы самый разумный тут, по старым бумагам можете помочь. А то вдовье дело, тёмное…

Ипат Сысоевич смерил её взглядом поверх очков, но в его глазах, острых и умных, не было грубости, лишь привычная усталость от человеческой глупости и нужды.

– Вдовье дело… – повторил он, откладывая перо. – Их тут каждый день десятки. Что у вас за путаница?

И Дуняша, стараясь не сбиваться, поведала свою легенду. Рассказ был долгим, путаным, с нужными деталями – именами, датами, суммой ссуды. Она специально делала его сложным, чтобы у старика возник интерес как у специалиста к «трудному случаю». Ипат Сысоевич слушал, изредка переспрашивая, и постепенно его раздражение сменилось профессиональным любопытством. Ему, видимо, льстило, что к нему, затравленному архивариусу, пришли за помощью как к знатоку.

– Гм… Дело действительно не простое, – заключил он, когда она закончила. – Бумаги за те годы… они могут быть, а могут и не быть. Часть архива после пожара в семьсот десятом году утрачена. Нужно смотреть описи. Но это время, силы… А у нас тут, – он махнул рукой на горы бумаг, – работы по горло. И неблагодарной.

– Знаю, батюшка, знаю, – сочувственно вздохнула Дуняша. – Нынче, слышно, не до старины, не до правильного письма. Нынче главное – чтобы прибыль была да чтобы сильным угодить.

Ипат Сысоевич снял очки и протёр их краем рукава. В его взгляде мелькнуло что-то горькое и понимающее.

– Ты верно говоришь, женщина. Нынче не до правильности. Нынче главное – ловкость рук да бессовестность. Честная служба, грамотность – в грош не ставятся! Настоящие-то дела в тени вершатся, а нам, чернильным душам, только переписывать да подшивать то, что велят.

И он, словно прорвало плотину, начал жаловаться. Жаловаться на Степана, который третирует его, на то, что молодые, наглые подьячие, не зная толком грамоты, получают больше. На бессмысленную работу, на то, что от его былого рвения к службе осталась одна горечь. Дуняша слушала, кивала, вставляла сочувственные реплики: «Ах, батюшка, да как же это…», «Уж и впрямь, несправедливо…» Она была идеальной собеседницей – немудрёной, но понимающей.

И когда старик, наговорившись, немного успокоился, она осторожно, как бы, между прочим, сказала:

– Слышала я, батюшка, что и у других такие же обиды бывают. Что есть люди, тоже недовольные этой всей несправедливостью. И что они даже собирают свидетельства, бумаги разные, где эта кривда видна. Чтобы, может, когда-нибудь, правду во всей её наготе людям показать. Чтобы знали, на чём свет держится. И кто его подтачивает.

Ипат Сысоевич замер. Его острый взгляд уставился на неё с внезапным подозрением.

– Какие такие люди? Что за свидетельства?

– Да разные, – уклончиво сказала Дуняша, опуская глаза. – Говорят, есть бумаги, где не то написано, что на поверхности. Где одна цена выставлена, а другая настоящая. Где грузы одни значатся, а везут совсем иное. Особливо что с заморскими гостями связано. Несправедливость-то она, она как червь: снаружи яблоко целое, а внутри – труха.

Она не смотрела на него, но чувствовала, как напрягся старик. Он молчал долго. Потом медленно надел очки.

– Ты, женщина, не только по наследству своему пришла, – тихо сказал он. – Говори прямо. Кто тебя послал?

– Никто не посылал, батюшка, – искренне сказала Дуняша, поднимая на него глаза. – Сама пришла. Потому что вижу – человек вы обиженный, умный. И правды, наверное, ищете. А правда – она одна. Или её нет совсем. Мне нужна бумага, которая подтвердит моё вдовье дело. А вам… вам, может, нужна бумага, которая подтвердит, что вы всю жизнь честно служили не зря. Что ваша грамотность и аккуратность – не пустой звук. Что есть вещи поважнее барыша.

Она встала, отряхнула подол.

– Посмотрим, но не сейчас. – Подьячий пристально смотрел на неё поверх очков.

– Я на днях в это же время опять приду. Будьте так великодушны, сударь, посмотрите в своих описях насчёт моей ссуды. А коли найдёте что-нибудь такое… что кривду какую показывает, особенно в делах с иноземцами, в особых грузах… может, и мне это поможет. Не напрямую, а так… чтобы знала, с какими людьми имею дело. – Она сделала паузу. – И тому человеку, который правду ищет, тоже поможет.

Не дожидаясь ответа, она выскользнула из архива и быстрыми шагами поднялась по лестнице. В приёмной её никто не остановил. Она вышла на улицу, на колючий ветер, и, не оглядываясь, зашагала в сторону постоялого двора, где ждал Леонтий. Только отойдя на безопасное расстояние, она позволила себе глубоко, с дрожью, выдохнуть. Первая часть была сделана. Семя брошено. Теперь всё