Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

к начальству, склонному платить за подобные услуги, – давно усвоенным фактом жизни. Семён передавал, что уже в Умбе, куда он заезжал за солью, местный староста, получив такую бумажку, собрал сход и принародно объявил, что «изменника калмыка» следует «иметь в виду и немедля доносить» ему. Пока что это были лишь слова, но семена страха и корысти были посеяны.

На тоне Фёдора Аникича жизнь внешне текла по-прежнему – дымок из трубы, стук топора, запах смолы и рыбы. Но в воздухе висело незримое напряжение. Агриппина, возвращаясь с соседней тони, где меняла сёмгу на ячневую крупу, вскользь заметила, что соседи «стали как-то глазасто поглядывать». Не с враждебностью, а с настороженным, оценивающим любопытством. Молва из-за слухов и подмётных писем быстро расползалась, как лесной пожар по сухим мхам.

В это тревожное время Фёдор Строгальный созвал свой, поморский «сход» – не шумное собрание, а тихое, деловое совещание с теми, кого считал самыми надёжными: с Леонтием Прокопьичем, только что вернувшимся из города, да с ещё двумя хозяевами соседних тонь – суровым, молчаливым Лукой и ворчливым, но честным Парфеном. Собрались в бане, чтобы пар да берёзовый веник отвратили лишние уши от стен.

Денис и Дуняша оставались в избе, но через бревенчатую стену доносились неясные обрывки разговора, глухой гул серьёзных, неторопливых голосов. Дуняша, сидя у печи и перебирая шерсть для пряжи, время от времени взглядывала на дверь. Денис же, пытаясь отвлечься, в который раз перечитывал ответную записку от Гришки Потапова, привезённую Леонтием.

Гришка отчитался кратко, но дельно: за Вешняковым следил. Тот щеголь жил на широкую ногу, снимал покои в доме у вдовы коллежского асессора, принимал гостей, среди которых был и капитан с «Сайрена». О заимке Еремеева под Холмогорами удалось узнать через родственника сторожа: место и впрямь охраняемое, высокий забор, собаки, въезжают туда раз-два в неделю закрытые повозки. Новое: неделю назад на заимку прибыл некий «учёный муж», судя по описанию – сам Фламанд. Пробыл там сутки и уехал. Но самое интересное Гришка припас под конец: в конторе Еремеева действительно служил пожилой подьячий, Ипат Сысоевич. Человек грамотный, аккуратный, но вечно не в чести у приказчика Степана, который третировал его, называя «лоботрясом» и «чернильной душой». Ипат частенько после работы захаживал в кабак «У якоря» и там, под чарку, жаловался на судьбу, на то, что «настоящую службу засушили, а торгашам да хапугам путь открыт». Гришка с ним заговаривал осторожно, но дальше общих жалоб дело пока не пошло.

«Птица сидит высоко, но гнездо её, может, и пониже», – заканчивал Гришка свою записку, демонстрируя неожиданную для грузчика образность.

Теперь этот Ипат Сысоевич был новой целью, потенциальной щелью в каменной стене конторы Еремеева. Но как к нему подступиться? Денис обдумывал варианты, когда дверь из сеней отворилась, и в горницу вошёл Фёдор, один. Лицо его было усталым, но спокойным.

– Ну, вот. Поговорили, значит, – откашлялся он, садясь на лавку и снимая мокрую от пара шапку. – Лука с Парфеном – люди крепкие. Своих не сдают – это у них в крови. Сказали: пусть мичман сидит, пока не решит свои дела. Помочь прямым делом не смогут – своё хозяйство, семьи, – но молчать будут. А вот что в других местах творится… Там уже не так. Слух идёт, что изменник может быть где угодно, даже среди своих. Людишки помельче, послабее духом, могут и струхнуть, и донести, чтобы выслужиться или сотню рублей получить. Зело долго тебе здесь, Денис, не отсидеться. Но несколько месяцев в запасе есть. Тем паче, что скоро начнётся зверовой промысел, и народ по лесам разбредается. Тогда каждый сам по себе, и глаза станут менее зоркими. И Евдокиюшку твою лучше повременить сейчас с места сдергивать. Впереди зима суровая. А пока обдумывать нужно тебе свои дела в городе и готовить новый путь.

– Я как раз о деле в городе думаю, – сказал Денис, подавая ему записку Гришки. – Есть человек, подьячий Ипат. Обиженный, пьющий, имеющий доступ ко всем бумагам. Через него можно было бы добыть документ. Но как его завербовать? Гришка не справится – тот побаивается грамотных. Нужен подход иной.

– Значит, нужен такой же грамотей, – тихо сказала Дуняша, не отрываясь от шерсти. – Или хотя бы тот, кто представится таковым. Кто сможет говорить с ним на равных. О службе, о долге, о справедливости. Не подпоить, а… понять по-настоящему.

Денис посмотрел на неё с удивлением. Она была права. С глуповатым Степаном можно было работать грубо – спаивать и вытягивать информацию. С обиженным, но гордым подьячим нужна была тонкая, почти психологическая игра. Нужно было стать ему если не другом, то сочувствующим собеседником, который разделит его обиды и ненавязчиво направит их в нужное русло.

– Но кто это сделает? – спросил Фёдор. – Гришка – парень простой. Я – старик, в городе меня знают в лицо. Ты, мичман, и вовсе приговорён к поимке.

В горнице наступила тишина. Проблема казалась неразрешимой. И тогда Дуняша отложила шерсть, поднялась и, поправив платок, посмотрела на них обоих своим ясным, спокойным взглядом.

– Я сделаю это, – сказала она просто.

– Ты?! – Денис вскочил. – Нет, ни в коем случае! Это слишком опасно!

– А что опаснее? – возразила она, не повышая голоса. – Чтобы ты пошёл и тебя сразу схватили? Чтобы Фёдор Аникич пошёл и навлёк подозрения на всю округу? Я – женщина. Меня меньше заметят. Я могу прийти в контору под видом просительницы – справиться о наследстве, о бумагах покойного отца. Или подождать его у кабака, где он обычно сидит. Я не буду его вербовать. Я буду его слушать. Жаловаться вместе с ним. А потом… потом скажу, что у меня есть знакомый человек, тоже обиженный несправедливостью, тоже ищущий правды. Что он мог бы помочь. И спрошу, нет ли у Ипата Сысоевича каких бумаг, которые эту несправедливость доказывают. Не про Еремеева прямо, а в общем. Чтобы «правду людям показать».

Денис слушал, и его охватывало смешанное чувство восхищения её смекалкой и леденящего ужаса. План был рискованным, но не лишённым изящества. И совпадал с его собственными идеями на этот счёт! Использовать не корысть, а обиду и желание мести. И доброе женское лицо действительно было лучшим вариантом в этой ситуации.

– А если он заподозрит? Если донесёт? – спросил он, уже тише.

– Тогда он донесёт на какую-то неизвестную женщину, которая приходила жаловаться на жизнь, – пожала плечами Дуняша. – Меня опишут: молодая, в простом платье, с поморским говором. А таких в