Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

зависело от того, прорастёт ли оно в горькой душе старого подьячего. Она рискнула, намекнув на «особые грузы». Теперь – ждать. За одну встречу тут не управится. Она отлично поняла это во время разговора с осторожным подьячим.

Леонтий, увидев её бледное, но собранное лицо, молча кивнул. Через полчаса они уже мчались прочь из города, на север, к условленному стойбищу, где их поджидал Денис.

Дуня выглядела уставшей, но глаза её радостно горели. Встреча с подьячим Ипатом Сысоевичем дала плоды, но не те, которых они ждали с первой попытки. Конечно, старик, выслушав её намёки, не дал никаких бумаг, не сделал никаких обещаний. Он лишь долго и пристально смотрел на неё поверх очков. Это была не победа, но и не поражение. Это была ничья, пауза для размышления. На обратном пути во владения Фёдора они обсудили все события этого тревожного дня. Дуняша не знала, что ждёт их завтра. Но она знала, что сделала первый, самый трудный шаг. Шаг в самое логово врага.

***

Прошла ещё почти неделя их относительно спокойной жизни у Фёдора. Они тщательно спланировали второй визит к подьячему. Но воплотиться их плану не было суждено. Все изменил приезд Артёма со чудовищной вестью. Парень без обиняков сообщил им: «Ипат Сысоевич третьего дня скончался. Был найден ранним утром возле кабака с пробитой головой. Уже бездыханный».

Глава 24

За неделями тянулись месяцы. Хотя зима в поморской земле – не календарное явление, а состояние природы, длящееся порой с конца октября по май. Воздух, очищенный от влаги морозом, становится хрустально-прозрачным и обжигающе холодным. Дни, если солнце и появляется из-за низкой свинцовой полосы туч, – короткие, бледные, без теней. Но чаще небо затянуто плотным, молочного цвета пологом, из которого беззвучно, непрерывно и почти вертикально сыплется мелкий, колючий снег – «позёмка», предвестница настоящей пурги.

Денис пока наотрез отказывался от ведения каких-либо активных действий в городе. После гибели подьячего с ним никто не спорил. Он по-прежнему помогал Фёдору по хозяйству, ходил с поморами на охоту и осваивал премудрости лесной жизни. А пока Дуняша билась над разгадкой таинственных знаков шифра, её собственное тело начало подавать сигналы, не терпящие отлагательств.

Сначала это была просто непривычная тяжесть, странная усталость после обычных дел. Потом – первые, едва заметные, но регулярные схватки, похожие на судороги от холода, но исходящие из глубины тела. Дуняша, знавшая от Агриппины и других женщин, чего ждать, сначала не подала виду. Она продолжала заниматься хозяйством, пряла шерсть, перебирала свои листки с шифрами, будто ничего не происходит. Но в ночь накануне второй поездки в город она проснулась от острого, глубокого спазма, заставившего её согнуться и тихо вскрикнуть.

Денис, спавший чутко, как и всегда в последние месяцы, мгновенно проснулся.

– Что? Что случилось?

– Ничего… пройдёт, – сквозь зубы выдохнула она, но лицо её в свете тлеющих углей в печи было искажено болью и страхом.

Он сел, положил руку ей на лоб. Лоб был холодным и влажным.

– Дуня. Это же…

– Да, – она кивнула, сжимая его руку с такой силой, что кости захрустели. – Только, кажется, рано… По счёту ещё недели две должно быть…

В горнице, кроме них, спала Агриппина. Фёдор уехал на дальнюю тоню к Луке, помогать чинить невод и обещал вернуться только днём. Изба была погружена в ту глухую, усиленную морозом тишину, которая кажется особенно громкой. И в этой тишине Денис вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал: они одни. Повитуха, которую договаривались привезти из соседнего селения за неделю до срока, была за тридцать вёрст по зимней дороге. А за окном, в чёрной тьме, начинала набирать силу пурга.

Следующая схватка накатила через полчаса, сильнее и длиннее. Дуняша закусила губу, чтобы не закричать. Денис вскочил, начал бестолково метаться по горнице, зажигая лучину, подкидывая дров в печь.

– Надо ехать… за повитухой… – бормотал он, сам не веря в реальность этого плана.

– Не доедешь, – тихо, но твёрдо сказала Агриппина. Они не заметили, как она проснулась. Старуха уже сидела на своей полатях, спустив ноги. Лицо её в прыгающем свете лучины было суровым и сосредоточенным. – Слышишь?

Денис прислушался. Снаружи, поверх привычного завывания ветра в щелях, теперь нёсся новый звук – низкий, злой гул, будто невидимый великан водил пилой по краю мира. Это была настоящая поморская «курилка» – пурга, при которой у человека теряется не только верное направление, но и сама воля к движению.

– В такую погоду и в трёх шагах от дома сгинуть можно, – сказала Агриппина, спускаясь вниз. – Никуда ты не поедешь. Придётся принимать самим.

– Но я… я не знаю как! – в голосе Дениса прозвучала настоящая, животная паника. Он был мичманом, он командовал людьми под огнём, он учился драться при абордажах и выжил в застенке Тайной канцелярии. Но перед этой задачей – принять роды у любимой женщины – он чувствовал себя абсолютно беспомощным, мальчишкой.

– А я знаю, – просто сказала Агриппина. Она уже деловито растапливала печь посильнее, ставила на огонь большой медный таз с водой. – Принимала своих детей, принимала у соседок. Бабка Марья, повитуха, меня молодую учила. Не боги горшки обжигают. Ты, мичман, будь мне помощником. А ты, касатка, – терпи и слушайся. Первородка всегда дольше мучается. Время есть.

Её спокойствие, хозяйственная, лишённая всякой сентиментальности уверенность, подействовали на Дениса как ушат ледяной воды. Паника отступила, уступив место сосредоточенному, почти боевому напряжению всех сил. Он стал почти таким же, каким был на капитанском мостике в шторм: холодный разум, точные действия.

Агриппина распоряжалась чётко:

– Принеси чистое полотно – вот то, что для портянок. Разорви на большие лоскуты. Дай сюда тот остро отточенный нож, что в сенях висит. Протри его вон из той баночки, что на полке. И кипятку, больше кипятку!

Денис выполнял приказы, двигаясь как заведённый. Дуняшу тем временем Агриппина уложила на широкую лавку у самой печи, подстелив под неё овчинный тулуп и чистые холстины. Раздела до сорочки. Руки её, старые, узловатые от работы, были на удивление мягкими и уверенными.

– Вот так, дитятко, вот так… Дыши глубже, не зажимайся. Кричи, если больно – не стесняйся, чужих тут нет.

Схватки учащались. Прошёл час, другой. Время потеряло свой привычный ход, распалось на отрезки между приступами боли, которые становились всё продолжительнее и невыносимее. Дуняша, обычно такая сдержанная и сильная, стонала, впиваясь пальцами в древесину