Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Первым делом, по древнему обычаю, все умылись водой, в которую Марфа бросила щепотку соли и угольков из печи – «смыть с глаз зависть, а с лица – недобрый взгляд». Потом полезли на полок, широкие, отполированные до гладкости телами многих поколений женщин лавки, поднимавшиеся тремя ступенями под самый потолок, где жар стоял столбом.

– Ну, девицы, держись! – гаркнула Марфа и, зачерпнув ковшом воды из кадки, плеснула её на раскалённые камни. Раздался оглушительный, шипящий взрыв пара, который густой, обжигающе-нежной волной накатился на тела. Все ахнули в унисон – кто от боли, кто от наслаждения. Дуняша, не привыкшая к такой крутой парилке, на мгновение захлебнулась, но потом горячий воздух проник в каждую пору, смывая усталость, тревогу, грязь скитаний.

Началось мытьё – неспешное, ритуальное. Мылись щёлоком, сваренным из золы и жира, терли тело грубыми мочалами из отмоченной липы. Гаша, с наслаждением растирая себе спину, приговаривала:

– Вот она, женская-то наша доля. Мужик на промысле хоть волю видит, хоть зверя, хоть море. А мы – между баней да печью, меж ухватом да зыбкой. Как кобылы на привязи.

– Негоже так, Гаша, – тихо возразила Ульяна, поливая себе на голову тёплую воду из ковшика. – Мужик кормилец. Без него пропадём.

– Кормилец! – фыркнула Гаша. – Мой-то кормилец где? В шведской земле, поди, сгнил. А я вот жива. Сама себе и кормилец, и промысловик, и голова. Тяжело? Ох, не говори. Зато своя воля. Не надо с вечера гадать: трезвый ли придёт, бить ли будет, на боковую звать ли станет…

Марфа, парившая Дуняшу берёзовым веником, похлопывая им по спине и пояснице, ворчливо вставила:

– Всяк своё кресты несёт. Твоя воля – тоже крест. Одинокая ты, Гашенька. И детишек у тебя нет. А род-племя – это сила. Как в неводе рыба: одна – щука выхватит, а в куче – ей не подступиться.

– Так и нас, баб, в куче-то мужики давят, – не сдавалась Гаша. – Вечно им угождай: и обед свари, и портки постирай, и роди, и в постели не перечь… Раба, да и только.

Тут все взгляды невольно устремились на Дуняшу. Она была новенькой, чужой, и про её «Дениску» ходили разные слухи – то ли беглый он, то ли под царским гневом, но то, что молодая жена его боготворит, было видно невооружённым глазом. Дуняша, чувствуя на себе взгляды, откинула с лица мокрые волосы и улыбнулась – открыто, без тени смущения.

– А мне нравится угождать-то, – сказала она просто.

В бане на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в каменке да храпом младенца в люльке.

– Как это – нравится? – недоверчиво протянула Ульяна.

– Да так. Сварить ему обед – так чтобы пальчики облизывал. Постирать рубаху – чтобы пахла солнцем да травой. А уж… насчёт постели… – Дуняша покраснела, но не опустила глаз, – так тут и говорить нечего. Самое что ни на есть удовольствие.

Разразился взрыв смеха. Звонкий – у Гаши, грудной, раскатистый – у Марфы, сдержанный, нервный – у Ульяны.

– Ой, бабоньки, слышите! Удовольствие! – закатилась Гаша. – Да у меня от моего Пахома одно отвращение было! Как медведь, весь в шерсти, да ещё и водкой пропахший. Ляжет, храпит, а ты лежи да думай, как бы кутёнка на печке не раздавить.

– Всяк мужик разный, – философски заметила Марфа, поддавая пару. – Мой-то Степан, царство ему небесное, тихий был. Как тюлень на солнышке. И в этом деле… без задора. Зато не бил, не пил. И ладно.

Ульяна вздохнула так глубоко, что её худые плечи вздрогнули.

– Мой Игнат… он ничего. Но… давно уж я от него женской радости не чувствовала. Как будто обязанность одна. Придёт с промысла, усталый, злой. Быстренько своё дело сделает, да на боковую. И всё. А про ласку, про слово доброе… забыл, поди.

В воздухе повисло тяжёлое, сочувственное молчание. Оно было красноречивее любых слов. Дуняша, чувствуя, что задела больную струну, поспешила смягчить.

– Да я не хвастаюсь. Мне, видно, повезло. Дениска он… другой. Не зря, видно, по свету скитался, науки разные видел. Он и поговорить может, и посмеяться, и ребёнка как приголубит… И ко мне… – она снова смутилась, – не как к вещи. А как к союзнику, что ли. Словно мы одно целое.

– Любишь ты его, вот и всё, – резюмировала Марфа, хлестко ударяя себя веником по ляжкам. – Глаза твои, когда про него говоришь, так и светятся. Это редкость. Дар божий. Береги.

– Любовь-то любовью, – вставила Гаша, но уже без прежней ехидцы, а с лёгкой, неожиданной грустью. – А жизнь-то её перемалывает. Посмотрим, как ты через десяток зим запоёшь, когда красота сгорит, а заботы, как сажа, лицо изъездят.

Разговор потек медленнее, переключившись на бытовые, но от того не менее важные темы. Женщины делились рецептами, как отвадить от пьянства (отвар из чемерицы в водку подмешать, но осторожно, чтоб не околет), как приворожить, если уж очень нужно (надо в пятницу, на убывающую луну, сплести из волос своего и его да подложить под порог). Гаша, к всеобщему веселью, рассказала, как однажды на Ивана Купалу гадала на суженого – пускала венок по реке. Венок прибило к старой коряге, что Гаша истолковала как знак скорой встречи с «крепким, корявым мужиком». Через неделю к ней посватался вдовец-плотник, здоровенный, как дуб, и с носом, похожим на корягу. От смеха в бане стало ещё жарче.

Поговорили и о суевериях. Марфа строго-настрого наказала никому не выносить из бани мусор после захода солнца – «банник обидится, дух тёмный, и в следующий раз парой душить станет». Ульяна с опаской поглядывала на веник, упавший на пол – «не к добру, кто-то из близких споткнётся».

Дуняша слушала, впитывая этот странный сплав практицизма, языческих пережитков и горькой житейской мудрости. Ей, выросшей в более «просвещённой» городской среде, многое было в новинку. Но в этих суевериях она угадывала глубинную, вековую попытку женщин хоть как-то обуздать хаос своей зависимости от стихий, промыслов и мужских характеров, внести в жизнь иллюзию контроля.

Когда тело распарилось до розовой, почти детской мягкости, они спустились с полка и принялись обливаться. Сначала тёплой водой с отваром ромашки, потом – ледяной, из ушата. Дуняша, зажмурившись, вылила на себя ковш ледяной влаги. Шок от холода был таким, что сердце на миг остановилось, а потом