Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Думаю, что одна нить для сети слишком мало, – медленно начал он. – Гришка может дать сведения, но он один. И он боится. Страх – плохой союзник. Нужно найти того, кто не просто боится, а ненавидит. Кто обижен Еремеевым или Вешняковым. Кто готов рискнуть не за деньги, а из мести или из принципа.

– Верно, – кивнул Фёдор, выпуская колечко дыма. – Обиженный человек – это как рана. Она болит и ищет исцеления. А исцеление для него – это падение обидчика. Ты такого знаешь?

– Есть один. Приказчик Степан. Тот самый, которого Пашка пырнул. Судя по записке, он теперь важный господин, но пьёт горько и болтает лишнее. В нём есть и злоба, и тщеславие, и страх. Сложная смесь. Он может быть и источником, и опасностью.

– Пьяный язык – что нож без рукояти. Им можно и врага ранить, и себя поранить. С таким нужно обращаться осторожно. Подпоить, выслушать, но никогда не доверять по-настоящему. А ещё лучше – иметь на него какую-нибудь важную улику. Чтобы он, если что, побоялся от своих слов отречься.

Денис задумался. Мысль об улике, возможно, документе была точной. Слово малограмотного грузчика или пьяного приказчика в суде – ничто. Нужна была бумага. Подпись. Печать. Что-то, что связывало бы этого Вешнякова или самого Еремеева с тёмными делами англичан.

– В конторе Еремеева должны быть книги, расписки, контракты, – сказал он вслух. – Особенно на грузы, что шли с англичанами. Маркировка с птицей… Груз с таким клеймом должен быть где-то зафиксирован.

– Правильно думаешь, – Фёдор потянулся к своему удилищу, поплавок которого вдруг дёрнулся и ушёл под воду. Старик мягко, но уверенно подсек, и гибкий березовый прут изогнулся в дугу. Началась неспешная борьба с невидимой ещё рыбой. Помор невозмутимо продолжил размышления вслух. – Но бумаги, они ведь в каменных домах, под замками и с охраной. До них не добраться обычному грузчику. Нужен свой человек внутри. Писарь. Бухгалтер. Кто-то, кто имеет доступ к этим бумагам и при этом недоволен своей долей. Или боится, что его сделают виноватым, если что-то вскроется.

На леске металась крупная, сильная рыбина. Фёдор не торопился, утомлял её, не давая уйти в коряги.

– Видишь? – сказал он, не отрывая глаз от лески. – Силу нужно не ломать, а утомлять. И направлять. С каким-то писарём так же. Его нельзя купить грубо – напужается и откажет. Его нужно… подвести к мысли, что союз с тобой – это его спасение. Или его выгода. Тонкая работа.

Щука, тёмно-зелёная, с бронзовыми боками, показалась у борта. Она была действительно крупной, фунтов на семь-восемь. Фёдор ловко подвёл её к лодке и багром аккуратно зацепил под жабру.

– Вот он, первый трофей, – с удовлетворением произнёс он, снимая крючок. – Не спешил – и получил. Запомни: кто спешит в нашем деле, тот делает ошибки. А ошибки в тихой воде видны сразу.

Они провели на озере несколько часов. Поймали ещё шесть щук поменьше и наловили на уху полтора десятка окуней. За это время Денис, под мерный стук волны о борт, обдумал план. Сеть, закинутая в Архангельск, должна была стать трёхслойной. Первый слой – Гришка и такие же, как он, «малые люди», глаза и уши на причалах. Второй слой – обиженные и пьяные, вроде Степана, источники информации изнутри системы, но ненадёжные. И третий, самый важный слой – тихие, умные, имеющие доступ к документам. Но у Дениса пока не было ни малейшего намёка на существование кандидата в такие союзники.

Возвращались они уже под вечер, когда солнце, бледное и холодное, клонилось к лесу. Туман окончательно рассеялся, и Денис смог оценить путь – они проделали извилистый маршрут через цепь озёр и проток, который городской человек никогда бы не отыскал без проводника. Фёдор, довольный уловом и молчаливой внимательностью своего ученика, на обратном пути разговорился о делах.

– Завтра Леонтий Прокопьич снова зайдет к нам и опосля поедет в город. Сможешь передать новую записку для Гришки. И, может, что для Павла. Надо тебе подумать, что написать. Слова должны быть как эти крючки – крепкие, острые и наживлённые чем-то привлекательным.

– Я напишу Гришке, чтобы он, если сможет, попробовал проследить за писарями или бухгалтерами конторы Еремеева. Узнать, кто из них не в фаворе, кто жалуется на жалованье, кого обижают. И чтобы он осторожно расспросил про заимку. Не сам, а через кого-то из местных. Сторожей, например. Им можно сулить меньше, они дальше от центра событий.

– Здраво, – кивнул Фёдор Аникич. – Малыми шагами. А для Павла… Ему нужна не инструкция, а надежда. Напиши, что сеть закинута, что дело движется. Что он не забыт. Для человека в каземате это важнее хлеба.

Когда они причалили к тоне, их встретил неожиданный гость. У избы, рядом с нартой, запряжённой парой мохнатых, крепких оленей, стоял Семёныч с Нюхчи. Но вид у него был не спокойный, как в прошлый раз, а встревоженный. Семён Семёныч о чём-то оживлённо говорил с Агриппиной и Дуняшей, которые слушали его с довольно мрачными лицами.

Увидев Фёдора и Дениса, Семён быстро заковылял к ним.

– Федя, а вот и ты. И мичман твой. Новости привёз. Нехорошие.

– Опять про Пашку? – спросил Денис, чувствуя, как холодеет внутри.

– И про Пашку, но не только. В городе новый слух пошёл. Будто бы мичман Калмыков не просто сбежал, а оказался вором-рецидивистом. Будто бы он, пользуясь доверием, похитил из канцелярии Адмиралтейства важные бумаги, касающиеся обороны порта, и продал их тем же англичанам. Слух пустили ловко – не через начальство, а через кабаки да базары. Теперь тебя, мичман, в народе не дезертиром зовут, а изменником и шпионом. И еще слух пущен, что цена за твою голову уже не просто от купцов, а от самой коллегии, якобы, назначена. Живого или мёртвого.

Дениса будто ударили обухом по голове. Это была уже не просто нейтрализация, а тотальное уничтожение репутации. Теперь в умах простого люда он был государственным преступником. Выходило, что любой горожанин, увидев его, имел право и обязанность задержать или даже убить.

– Это, скорее всего, работа Вешнякова или его подручных, – тихо сказал Денис. – Возможно, он догадывается, что я где-то близко. Что я не сдаюсь. И он меняет тактику. Теперь ему не нужно меня ловить. Достаточно сделать так, чтобы меня боялась и ненавидела вся округа. Чтобы любая дверь передо мной захлопнулась.

– Так и есть, – мрачно подтвердил Семён