Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

но и потенциального союзника, решился на частичную правду. Он рассказал не про заговор, а про то, что нажил врагов среди сильных людей в Архангельске – купцов, что связаны с иноземцами, из-за своей принципиальности в службе. Что его оклеветали, хотели упечь, и Пашка заступился, из-за чего теперь и сам в беде.

– Купцы… поди, Еремеевы да компания, – хмыкнул Фёдор, выпуская струйку едкого дыма. – Пётр-государь им путь открыл, а они, гады, как падаль на рану, набросились. Корабли наши по их милости на заграничные гвозди собирают. Лес губят лучший – мачтовый! В Кеми, на Выге, знаешь, какие боры стояли? Как свечки! Теперь пни одни. В Архангельск гонят, а оттуда – к немцам и англичанам. Чтоб им пусто было. Так ты им, значит, поперёк горла встал?

– Встал, – подтвердил Денис.

– Ну, раз так… – Фёдор задумался. – Прятать тебя – дело нехитрое. Тут, на тонях, верст на двести кругом – ни начальства, ни писарей. Одни свои. Но долго ли просидишь? Мужик ты молодой, дело, видать, у тебя есть. Отсиживаться – не твой путь, читаю я по глазам.

– Мой путь – назад, в город, – твёрдо сказал Денис. – Но не с пустыми руками. Чтобы врага бить, нужно знать, куда и с какой силой ударить. Я слеп сейчас.

Фёдор Аникич внимательно посмотрел на него, потом встал.

– Ладно. Первым делом – облик смени. Одежду. Вид у тебя хоть и замаранный, но всё барский, офицерский. Агриппина! – крикнул он в сенцы. – Достань-ка одёжу покойного Микитки. Ростом в него мичман.

Изба внутри поразила Дениса своей строгой, ладной уютностью и чистотой. Полы были тщательно выскоблены с песком, стены – тёмные от времени и дыма, но без паутины. В красном углу – литые медные складни и вырезанный из дерева голубь – символ Святого Духа. Пахло хлебом, сушёным иван-чаем и дымком от печи-каменки, которая занимала добрую четверть горницы. Агриппина, достав из большого сундука поношенный, но добротный зипун из грубого домотканого сукна и простые порты, подала их Денису.

– Снимай свой мундир-то, спрячем. В нём тебя за версту видать.

Переодевшись, Денис почувствовал себя иным – не мичманом, а таким же простым человеком, как эти люди на своей суровой земле. Одежда пахла дымом и полынью. Дуняша, уже отогревшаяся на печи, смотрела на него, на её лице промелькнуло что-то вроде улыбки.

Вечером они сидели за общим столом, ели уху из только что пойманной озёрной щуки с ячневой крупой, заедая толстыми ломтями чёрного, кисловатого хлеба. Фёдор, слегка разморившись после еды, разговорился.

– Ты, мичман, про море, поди, всё знаешь? По картам ходишь, по секстану?

– Учился в Англии штурманскому делу, – осторожно подтвердил Денис.

– В Англии! – Фёдор свистнул. – Дело. А по звёздам нашим, по приметам, по течению в Горле – сладишь?

– Нет, – честно признался Денис. – Этому не учили.

– Вот то-то и оно, – покачал головой старик. – Наука наукой, а без нашей, поморской, сметки в Белом море – как слепой щенок. Вон, – он кивнул на стену, где висела странная, на первый взгляд, доска с нарезками и зарубками. – Это мне вместо книг. По ней и сроки хода рыбы знаю, и погоду на неделю вперёд, и когда в Кандалакшскую губу за треской идти. Ты думаешь, Пётр-государь флот свой откуда строил? Из наших лесов – мачты, а из наших же голов – первые капитаны. Поморы ещё при батюшке его, Алексее Михайловиче, на стругах в Соловки ходили, а то и дальше, на Грумант, в Шпицберген. Мы море как поле пашем, из поколения в поколение. А ноне… ноне всё на заморский лад.

В его голосе прозвучала не злоба, а глубокая, усталая горечь человека, который видит, как привычный, выверенный веками мир уходит, сменяясь чем-то новым, шумным и непонятным. Денис слушал, и ему открывалась другая Россия – не петербургская, с её ассамблеями и указами, и не архангельская, с её конторами и кабаками, а тихая, могучая, живущая по своим незыблемым законам, дарованным не царём, а самой природой. И эта Россия, он чувствовал, могла стать для него не только укрытием, но и опорой.

На следующий день, когда Денис вышел на утренний воздух, его ждал Фёдор Аникич с топором в руках.

– Ну что, мичман-переодетый, будешь без дела киснуть? Или поможешь карбас ладить. Руки, небось, не из барских?

Работа затянула его с головой. Оказалось, что держать топор и струг, понимать направление волокон в древесине, чувствовать, как должна лечь новая кокора, чтобы держала наволок волны, – это не менее сложная и точная наука, чем навигация. Мускулы горели, мозоли натирались, но в этой усталости была какая-то здоровая, очищающая простота. Фёдор, наблюдая за его старательными, но неумелыми движениями, изредка бросал короткие замечания: «Не режь, а скобли!», «Держи под лад, против волокна!» – и постепенно Денис начал схватывать суть.

Дуняша же тем временем влилась в женский круг, который оказался не менее важным, чем мужские дела на берегу. Агриппина и две соседки, пришедшие «на огонёк», не терзали её расспросами, а приняли как свою. Они вместе чесали лён, пряли куделю.

Под мерный гул веретён Дуняша слушала просто разговоры, а поток живой, бесхитростной мудрости: какие травы собирать поздней осенью для заговора от лихорадки, как в полёте гаги узреть приближение шторма, как вышить на рубахе знак-оберег, чтобы свой мужик с моря вернулся. Это был целый мир. Глубокий и таинственный. Однажды, когда женщины разговорились о старине, о «карельских детях», что жили здесь до новгородцев и поморов, Агриппина, кивнув на Дуняшу, сказала:

– У тебя, дитятко, взгляд твёрдый, но в сердце тревога. Беда за тобой ходит. Вижу я.

– Есть такое, – тихо согласилась Дуняша.

– Нужен тебе корень, – решительно сказала старуха. – Не простой, а тот, что на каменных грядах растёт, между мхами. Ладанкой зовём. Собирать его надо на убывающей луне, с особыми словами. Он покой даёт и ясность уму. Я тебе место укажу.

И Дуняша, не удивляясь, приняла это. В её сознании, отточенном жизнью у моря, где суеверие и практический расчёт шли рука об руку, это не противоречило той тайной войне, в которую она ввязалась с Денисом. Это было ещё одно оружие, ещё один щит.

Вечером, сидя уже вдвоём на его половине за грубой холщовой занавеской, они наконец смогли поговорить. Денис рассказывал о карбасе, о том, как Фёдор показал ему ещё один древний способ вязать морской узел, который не разойдётся даже в шторм. Дуняша