Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

озираясь через плечо и тяжело дыша, словно пробежал версту без остановки, стоял Пашка. Его широкое, простодушное лицо было не красным от усилия, а землисто-серым, как у покойника. Капли дождя или пота стекали со лба, смешиваясь с грязью.

– Денис Спиридоныч! – он прошептал хрипло, вжимаясь в косяк, будто пытаясь стать уже. – Беда, я тебе говорю! За тобой гонцы!

– Успокойся, дыши. Кто? Откуда? – Денис распахнул дверь шире, втянул его внутрь и тут же прикрыл.

– Люди… в хороших кафтанах, суконных, не наши, не портовая шпана… – Пашка говорил, задыхаясь, хватая воздух ртом. – Из питерской конторы, слышно было по говору… У старосты Игната Потапыча в избе спрашивали, где мичман Калмыков квартиру имеет. Я у окна, подслушивал… Один, с бородкой клинышком, старосте так и сказал: «Взять живым. Но ежели окажет сопротивление – мертвым не хуже». Понимаешь? «Мертвым не хуже»!

Ледяная волна, знакомая и оттого еще более страшная, прокатилась по спине Дениса, сжала внутренности. Они действовали не с бюрократической медлительностью, а со скоростью удара гремучей змеи. Значит, Фламанд отдал приказ сразу, еще до их разговора, или у него была готовая сеть, реагирующая мгновенно.

– Сколько их? Где сейчас?

– Трое. Идут сюда. Я окольными путями, через огороды, напрямки… Они уже на слободку заворачивают, по главной улице идут. Сейчас будут.

Времени на размышления, на планы и на сомнения не осталось. Счет пошел на десятки ударов сердца. Бежать через дверь – значит напороться на них лоб в лоб в узком тупике слободки. Обороняться в избе – безнадежно, их задавят числом, а Дуняша окажется в самой гуще.

– Окно, – скомандовал Денис глухим, но твердым голосом. Он схватил свой узел, сунул за пазуху бумаги, перебросил через плечо скатанный в трубку плащ. – Через огород к реке. Павел, веди.

Он бросился к маленькому волоковому окошку, выходившему не на улицу, а в огород. Защелка сдалась не сразу, с громким, казавшимся ему оглушительным, скрежетом. Он распахнул створку. За окном лежала мокрая, черная земля, грядки с поникшей ботвой и дальше – частокол. А за ним – узкая протока, впадавшая в Двину. Дуняша, не теряя ни секунды, подбежала, ловко, по-девичьи подобрав подол, перекинула ногу через низкий подоконник и выскользнула наружу, приземлившись мягко, как кошка. За ней, кряхтя, протиснул свои могучие плечи Пашка. Денис бросил последний взгляд на свою убогую обитель: на опрокинутую миску, на догорающую лучину, на скатерть, которую Дуняша вышивала долгими вечерами. Сердце сжалось от острой, ничем не оправданной боли. Затем он и сам вылез в ледяную, пропитанную влагой ночь.

Они пробирались, пригибаясь, через огороды, используя в качестве укрытий покосившиеся плетни, поленницы дров, темные силуэты бань. Земля была скользкой, ноги вязли в грязи. Сзади, уже совсем близко, послышались грубые, незнакомые голоса, стук в дверь его избы, а затем громкий, злой окрик:

– Ломай, коли не отпирает!

Послышался удар плечом о древесину, треск. Они побежали быстрее, уже не скрываясь, пересекли узкую, темную улочку, нырнули в проход между амбарами и выскочили на низкий, илистый берег протоки. Здесь, в зарослях побуревшего, обледеневшего тростника, была привязана старая, видавшая виды плоскодонка Пашки – «бударка», как называли их поморы. Её борта были смолёными, но в нескольких местах проступала серая древесина, а на дне стояла мутная вода.

– Садись, садись скорее! – прошипел Пашка, судорожно развязывая сыромятный ремень, крепивший лодку к колу. Его пальцы плохо слушались. Он толкнул бударку от берега, но сам не сел в неё.

– Ты-то куда? – схватил его Денис за рукав. В темноте он видел лишь белки его широко раскрытых глаз. – Едем вместе! Втроем!

– Не-а, не выйдет, – Пашка резко мотнул головой, и в его простом лице внезапно появилось выражение неожиданной, почти священной решимости. Лихорадочный страх куда-то испарился. – Я их задержу. Отведу. Скажу, что ты в другую сторону побежал, к главным причалам, на судно свое решил пробиться. А вы – на тот берег. Найдете там избу знакомых моих артельщиков. Скажешь, от Пашки Красина, и всё. Спрячут, хоть подполе укроют. У нас свои законы.

Павел, взглянул на сестру и скороговоркой дал беглецам ещё пару советов.

– Это безумие! – Денис потряс его за плечо. – Они тебя… Они поймут, что ты их провел! Они тебя на части порвут!

– Меня-то за что? – Пашка горько, но как-то по-детски дерзко усмехнулся. – Я дурак местный, пьяница. Скажу, перепутал, ошибся. Побьют, может, для порядка. А вас – убьют. На месте. Как собаку. Греби, Дениска! Греби, спасай себя и сестру!

И он, не дав опомниться, изо всех сил, одним движением своих богатырских рук, толкнул бударку от берега. Течение, слабое, но упрямое, сразу подхватило утлое суденышко, развернув его носом вниз по течению. Денис, машинально схватив тяжелые от воды вёсла, на мгновение встретился взглядом с Пашкой. Тот стоял по колено в ледяной воде, черный силуэт на фоне чуть более светлого неба, махнул им рукой. Затем быстро развернулся и побежал обратно, в сторону слободки, не скрываясь, топая по грязи, что есть мочи. Его голос, натужный и яростный, разорвал ночную тишину:

– Эй, держите его! К причалам бежит! К флотилии! Видел я его! Туда!

Голос его, полный наигранной паники, стал удаляться, растворяясь в темноте.

Денис, стиснув зубы до боли, погрузил весла в чёрную, маслянистую воду. Лодка дрогнула и пошла быстрее. Дуняша, сидя на корме, обернулась и долго смотрела на исчезающий берег, где метались теперь огоньки фонарей и слышались отдаленные, гневные окрики. Затем она медленно повернулась, придвинулась ближе к Денису и сжала его плечо своей сильной, холодной рукой. Её лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь рваные облака, было бледным, как снег, но губы сжаты в тонкую, негнущуюся линию. Ни слезинки.

– Греби, Денис, – тихо, но так отчетливо, что он услышал сквозь шум крови в ушах, сказала она. – Он прав. Он кует наше время. Не дай его жертве пропасть зря.

И Денис, сдавленно рыдая от ярости, бессилия и какой-то дикой, первобытной благодарности, налег на весла. Лодка, словно почуяв опасность, рванулась вперед, рассекая темную гладь. Они исчезали в пелене наступающей ночи, а с берега ещё едва доносился одинокий, яростный крик Пашки, смешанный теперь с грубыми окликами незнакомых голосов, и тревожным, дробным лаем собак со всей слободки.

Глава 19

Ночь их побега выдалась долгой и холодной. Старая лодчонка Пашки, протекающая и неуклюжая, всё же унесла их в темноту, скользя