Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Из завесы дождя, бесшумно, без всплеска в лужах, выплыла фигура в длинном, темном, почти черном плаще из добротного сукна, с глубоко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Денис инстинктивно отшатнулся вглубь навеса, к груде полусгнивших клепок.

– Успокойте свой пульс, мичман, – раздался в тишине знакомый, холодный, отточенный голос с легким акцентом, смягчавшим согласные. – Если бы намерением моих людей было причинить вам вред, вы бы услышали разве что свист клинка, разрезающего воздух. И то – в последнее мгновение. Я пригласил вас сюда для продолжения разговора, который вы затеяли, весьма неосмотрительно явившись ко мне на судно.

Роберт ван Дейк откинул капюшон. Его худое, аскетичное лицо, освещенное тусклым, рассеянным светом, что пробивался сквозь щели в рассохшихся досках навеса, теперь казалось высеченным из старой, пожелтевшей слоновой кости. В руках, в тонких кожаных перчатках, он держал небольшую трость.

– Вы проявили… неожиданную живучесть и настойчивость, – произнес алхимик, не выражая ни удивления встречей, ни иной человеческой эмоции. – И, судя по тому, что вы дышите передо мной, а не плаваете в ледяной воде Двины с камнем на шее, ваш визит ко мне пока не стал для вас фатальным. Это уже диагностический признак. Признак избранности или невероятного везения.

– У вас появились ответы на мои вопросы? – отрезал Денис, не сдвигаясь с места. Голос его прозвучал хрипло, он сделал усилие, чтобы выровнять дыхание. – Говорите. Что это за браслет? И почему вы, как дьявол-искуситель, подсунули его тогда именно мне?

– Прямолинейно. По-солдатски. Без изысков. – Уголки бескровных губ Фламанда дрогнули в подобии улыбки. – Но, мичман Калмыков, за некоторыми простыми вопросами скрываются бездны, в которых тонули целые цивилизации. Вы спрашиваете о вещице из серебра и камня. А чтобы ответить, мне придется поведать вам историю. Историю, уходящую корнями во тьму времен, за пределы Трои и Вавилона. Хватит ли у вас не только смелости, но и… кругозора, чтобы её оить?

– После застенка Тайной канцелярии, после дыбы и кнута, – мрачно, сквозь зубы произнес Денис, – любые истории, даже о чертях и ангелах, кажутся детской потехой.

– О, это и есть история о духах и ангелах, – тихо согласился Фламанд, и его глаза в полумраке вспыхнули холодным, отраженным светом, как у ночного хищника. – Самая древняя и, как ни парадоксально, самая правдивая из всех. Сказание о Силе, что старше пирамид Хеопса, и о цене, которую платят за близость к ней слепцы и профаны.

Он сделал театральную паузу, повернув голову в сторону рейда, где во тьме и дожде скрывался грозный силуэт «Сайрена». Его профиль, острый и четкий, напоминал изображение на старинной монете.

– Перенеситесь мыслью, мичман, в знойную долину, где великий Нил, подобно живой, пульсирующей артерии, питает иссушенное, песчаное тело Ливийской пустыни. Ощутите тяжелый, пряный воздух Мемфиса, города из белого известняка, где в сумрачной прохладе дворцовых покоев томится фараон, носящий имя Небкаура. У него есть всё, что может пожелать смертный: абсолютная власть над миллионами подданных, горы золота и ладана, покоренные народы. Но нет покоя. Ночные тени, невидимые простому глазу, пожирают его душу изнутри. Отчаяние гонит его к старцу, чья слава живет в народных сказаниях. Мастер Аменхотеп. Его руки творят чудеса в серебре и электруме, а душа, как говорят, знает тайные тропы, ведущие в чертоги богов. «Сотвори мне украшение, – велит ему владыка, – да будет оно не просто безделицей, но вместилищем космической гармонии. Вложи в него всю мудрость земли и неба, все умиротворение водной глади и вечность звезд».

Фламанд говорил тихо, размеренно, без жестов. Его слова, казалось, не рождались в сыром, холодном воздухе Архангельска, а возникали прямо в сознании, проступая, как изображение на заговоренном полотне. Дождь монотонно стучал по дранке крыши, а голос… словно вёл Дениса сквозь тысячелетия.

– Девять долгих лет, вдали от людей, в пещере у заброшенного карьера, бился старец. Металл в его горниле не желал обретать нужную форму, становился хрупким или мутным. Камни – необычные, зеленовато-золотистые, отливающие, как воды Нила на рассвете, – оставались холодными, мертвыми. Отчаяние и старческая немощь уже захватили его тело и душу. И на исходе девятого года, когда первые лучи солнца-Ра коснулись края пустыни, к нему явилось видение. Из туманной глади реки, тихо явился ему Ибис. Но не простой, не болотная птица. В его оперении переливались и играли все цвета утренней зари, а на нём сияли, подобно девяти маленьким солнцам, Девять Всевидящих Очей. Это был сам Тот, бог мудрости, счета, письма и всех тайных знаний, хранитель великой магии «Хекау».

Тон голоса алхимика изменился, в нем появились отзвуки древнего священного трепета.

– «Зачем губишь данный тебе дар в бесплодной погоне за недостижимым? – прозвучал голос, не звучавший для ушей, но возникавший в самой глубине сознания. – Гармонию не создают. Её лишь пробуждают от сна». Божественный Ибис коснулся своим длинным, изогнутым клювом незаконченного творения. И девять камней вспыхнули изнутри, залив пещеру мягким, живым светом. В центральном камне, самом крупном, проступил знак, подобный двум сомкнутым, вечно вращающимся кольцам – «шену», символу вечности и защиты. «Отныне сие творение будет именоваться „Девять Глаз Ибиса“, – изрек Тот. – Оно станет зеркалом для истинной сути владельца. Душе чистой, подобной лотосу, оно принесёт ясность мысли и покой сердца. Но если душа осквернена пороком, отравлена гордыней, разъедена алчностью или страхом… тогда легкость обернется невыносимым бременем, а гармония преломится в хаос, что сокрушит хозяина изнутри».

Фламанд замолчал, дав этими словам проникнуть в самое нутро слушателя.

– Старец в слепой радости и благоговении понес дар фараону. Восторженная толпа, жрецы, стража – все замерли, когда Небкаура протянул руку. Но едва его пальцы, украшенные перстнями с печатями, сомкнулись на прохладном серебре… владыка вскрикнул, и крик этот был полон такого бездонного ужаса и муки, что дрогнули сердца у всех присутствующих. Он рухнул на пол, будто подкошенный. Божественный металл обнажил перед ним, в одну сокрушительную секунду, все тайные страхи, все тёмные помыслы, всё малодушие и жестокость, копившиеся в его сердце годами правления. Сердце, не готовое к такой правде, разорвалось. Мастера, объявленного колдуном и отравителем, казнили на восходе следующего дня, предав его тело огню, а пепел – водам Нила, чтобы не осталось и следа от него. Браслет же вскоре исчез из сокровищницы. Его искали, но не нашли. Он канул в века, ожидая нового часа.

– Красивая сказка для наивных, – с усилием пробормотал Денис, пытаясь вырваться из гипнотического плена рассказа. Его собственная рука, сжимавшая