Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

чтобы нравиться женщине, нужно делать все это и, вероятно, сразу. Полагаю, что София Александровна будет судьей в предстоящем завтра конкурсе. Кому как не ей быть arbiter – с нее все началось и закончится ею! И это значит многое, мой юный друг! – Кирилл Игоревич демонстративно поднял указательный палец вверх и выдержал театральную паузу –. Я верю в ваш талант и силу ваших строк, потому всецело предоставляю вам самим поразмышлять над темой и идеей ваших стихов, которые вы прочтете назавтра. А себе лишь позволю несколько простых советов, поступайте, как сочтете нужным, воспользуйтесь, если они будут полезными. Первое и самое главное: ваш внешний вид важен, как Спасская башня Кремля для отражения облика города. Извольте выглядеть соответствующе. Можете принести и вручить подарок, не слишком дорогой, дабы не смутить и не бросить тень, и чтобы сплетни, будто бы это мзда, не расползлись слишком широко: цветы, например, букет роз или фиалок, или какие сейчас цветы по сезону? Будьте при всем вашем великолепии слегка загадочным, но отнюдь не равнодушным, тем паче навязчивым. Будьте искренним, красиво выражайте чувства, можете прочесть стихи о благородстве, рыцарстве, героизме в войне, хотя вы слишком молоды для того, чтобы иметь опыт и воспоминания об участии в Отечественной войне с Наполеоном, но стремление ваше быть похожим на идеал или известного героя войны вполне могут быть достойны. И последнее: мсье Симон, вы умеете танцевать?

– Разумеется, Кирилл Игоревич, – быстро ответил Семен.

– Превосходно! Умение хорошо танцевать вскружило голову не одной девушке! На этом у меня для вас все. Благословляю, mon ami! (мой друг, фр.)

Разговор был окончен. Котейка нервно задергал ушами, неизвестно откуда появившаяся муха летала вокруг и мешала спать. Закинув лапку за ухо и почесав за ним, котейка проснулся, а муха, сделав еще круг, удалилась восвояси.

***

В комнате на втором этаже по улице Большой Проломной было тихо, слышалось только, как летает муха. Насекомое залетело, когда Павел сходил к хозяйке и забрал ведро с колодезной водой, чтобы сменить компресс на лице Андрея. Возможно, мухе было жарко среди уличного зноя, а комната на втором этаже еще не прогрелась так сильно, а быть может, мухе просто стало любопытно. Сменив охлаждающую повязку своему другу, Павел сидел и смотрел в окно. На столе, сбоку от него, лежал бумажный лист, где ранее от скуки он нарисовал пересеченные театральные маски: одну грустную, другую улыбающуюся. Рядом с рисунком стояла надпись «Что есть поэзия»? А ниже Павел приписывал по одной строке всякий раз, когда на него снисходило озарение:

Это музыка жизни,

Заключенная в строки.

Это действо героя,

Кто усвоил уроки…

– Андрей, ты спишь? – спросил Павел.

Но никто не ответил.

– Ну спи. Маменька говорит, что сон – лучшее лекарство. Поправляйся, уже завтра…

И он нашел себе развлечение в тишине комнаты, нарушаемой насекомым, – подтянул к себе лист бумаги и стал рисовать. Среднюю часть листа он поделил на три части вертикальными чертами. На первой нарисовал лошадь с сидящим на ней всадником, на второй – излучину реки с двумя лодками с гребцами: одна чуть ближе к причалу, вторая чуть дальше, а третью часть не нарисовал, думал, что можно изобразить на ней. Барабанил пальцем по столу, не найдя решения своей дилеммы.

На первых двух рисунках, однако, были некоторые несоответствия реальным событиям; можно было принять это за художественный вымысел, коим он и являлся. На первом рисунке лошадь встала на дыбы, а всадник держался в седле, рядом была надпись «А на М», что означало «Андрей верхом на Мортире»; на втором рисунке была обильная рябь на воде, чего не было в действительности по причине проведения этой дисциплины в старице. Под первым рисунком стоял нуль, под вторым – единица, под третьим рисунком, который отсутствовал, был знак вопроса.

И ответ явился сам собой, как внезапное откровение. Павел нарисовал молодую девушку в тунике с открытыми плечами, голову ее венчал венок, в руках была двойная флейта. Немного подумав, Павел пририсовал лиру, стоящую у ее ног. Получалось и красиво, и со смыслом – все завтрашние события должна была рассудить муза поэзии и лирики. Однако, обратив внимание на окно, Павел принялся собираться. Вечерело.

– Пора домой, – сказал он сам себе и собрался уходить. И перед своим уходом быстрым росчерком пера добавил в свое стихотворение то, что нашептала ему Эвтерпа:

Ну а ты, юный друг,

Чей роман на страницах,

Сгинет ночь, придет день,

Свои строфы напишешь!

***

Наконец наступил вечер стихосложения. Место действия возвращалось туда, где все началось когда-то. В салоне предводителя дворянства собрались те же, кто уже успел увидеть скачки и регату. Любопытство разбирало всех: молодой офицер и такой же юный студент смогли создать интригу и привести в движение трясину провинциальной казанской повседневности.

Победа в соревнованиях на лошадях, полученная Семеном без особых усилий, разительно отличалась от уверенной, но такой волевой виктории Андрея, стоившей ему нарушения физического и душевного состояния. И теперь к стихосложению они подходили в равенстве по очкам, но не по затратам сил. Однако поле грядущего соревнования было настолько тонкой материей, а регламент решительно отсутствовал, что по старому крестьянскому гаданию можно было бы до морковного заговенья бросать камни в воду, наблюдая за пересечениями и размерами кругов, силясь предсказать исход столь диковинной дисциплины. Вот и гадали в маленьких группках относительно результата, приводили какие-то крайне сомнительные доводы, указывая их в качестве мнимого преимущества над соперником. Строго говоря, влияния внешнего вида, стати или парадности платья на результат не было совершенно никакого, однако пересуды были именно об этом. Ведь, как известно, встречают по одежке, а провожают по уму.

Пространство для проводимого состязания было также уже знакомое – просторная зала со свечами вдоль длинных стен. Пятиногое моцартово фортепиано в этот раз осталось закрытым и почти не освещенным – не ему быть сегодня в блестках огней; а вот круглый стол, как и в вечер литературного салона, разместил на себе дополнительные канделябры с расставленными полукругом стульями. Даже музыканты были те же, что в тот раз – сидели на стульях, держали свои инструменты, но пока не играли и даже не готовились к своим партиям, так как были уже готовы, лишь изредка поглядывали на гостей, да и это уже наскучило им.

Как водится, прибывшие гости разошлись по интересам и тихонько беседовали, собравшись в небольшие компании: Кирилл Игоревич вел разговор с Георгием Алексеевичем о кораблях и столицах Европы, Карл Федорович Фукс, уединившись с внезапно приехавшим Константином Ивановичем Соколовым, расспрашивал