В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

затем хлынул проливной дождь. Под ливнем, насквозь промокнув, Володя и рабочий спустились к палатке, куда скрылся Солодцев. Войдя в нее, они застали неожиданную картину: Солодцев видно хлебнул спиртного, успел успокоиться и теперь с жадностью поедал холодные мясные консервы, без конца вытирая ладонью вспотевший лоб.

— Присаживайтесь, — не глядя на вошедших, пригласил он, наливая в кружки спирт.

Отодвинув кружку, Снегирев поинтересовался:

— Сильно ушибло?

— О чем ты? — сердито спросил Солодцев.

— Молнией что ли вас на пункте ударило?

— Да-да! — ухватился Солодцев. — До сих пор в голове звенит… — Он стал ощупывать затылок.

— Была бы животина, так ее совсем бы убило: животные шибко боятся электричества, — с глубокомысленным видом заявил рабочий. Перед этим он одним глотком опорожнил кружку и сейчас выжидательно смотрел на инженера, надеясь получить еще.

Солодцева покоробили его слова, но он был готов угощать, только бы замять свое постыдное бегство. Ему не хотелось идти на сделку со своей совестью, но правда унижала, а ложь выручала. Он налил рабочему еще и буркнул:

— Дождь, похоже, перестал…

Снегирев понял, что Солодцев хочет избавиться от них и первым шагнул из палатки. За ним вышел рабочий, вытирая на ходу губы.

Оставшись в палатке один, Солодцев откинулся на спину. Ему хотелось забыть неприятности дня. Мучила жажда. Он мечтательно подумал: «Сейчас бы кружку жигулевского»! Затем начал припоминать свои любимые блюда. Будучи не в силах переключить мысли на что-нибудь другое, он почувствовал зависть к людям, живущим в городах. Он завидовал решительно всем, кто имел возможность ходить по настоящей дороге, ездить в вагоне, кто мог пойти в кино, а в выходной день поехать на многолюдный пляж и побывать на даче под Москвой. Отец Солодцева, председатель одной артели, где вязались дамские кофточки, в войну купил полдачи. Фантазия его как наяву воскрешала то одно, то другое знакомое местечко в большом городе.

В эту ночь он долго не мог уснуть. Черт его дернул поехать сюда! Люди живут в нормальных квартирах, спят в кроватях. Ездят на службу в метро. А тут! Завтра опять ползи на сопку. Четвертый раз! И ведь никто это не оценит. От Богжанова, пожалуй, дождешься! Ему нужны процентики, план!.. Серые люди. И потребности у них ограниченные. Сидят после работы у костра, чай пьют, побасенки рассказывают и довольны. Мыслители!..

…На следующее утро Солодцеву не пришлось идти на пункт Обус: моросил небольшой дождичек. В палатку к нему никто не шел.

Солодцев при всяком удобном случае любил философствовать, блеснуть своими знаниями. Часто рассуждал он о народе, его силе, приводил примеры из истории. Но все как-то чувствовали, что в этих словах нет души. Солодцев мог много говорить о путях нашего развития, приводил высказывания философов, но, как правило, не касался насущных вопросов дня. Он не умел анализировать, не вдумывался в сущность событий, не знал и, главное, — не любил людей.

Ему отвечали тем же. Не лишенный наблюдательности, Солодцев видел, что народ от него что-то скрывает, не высказывает всего. Такие, как Снегирев, с ребятами на «ты», с ним у них и улыбки, и откровенный разговор, а с Солодцевым ни одного слова по душам. Единственным и самым верным другом у него была только жена. «Надо бы сходить к ней, — подумал Солодцев. — Тут ведь недалеко». Но дождь еще моросил и не хотелось выходить из палатки. Аркадий позвал в палатку рабочего, которого угощал накануне.

— Может, голова болит? Могу вылечить…

Тот не заставил себя упрашивать. Известный в партии пьяница, он уставился на Солодцева заискивающим взглядом. Аркадий повел разговор дальше только тогда, когда у гостя глаза совсем осоловели.

— У меня есть дело к начальнику нивелировочного отряда. Надо отнести ей записку. Ходу до них всего два-три часа.

На другой день Ирина Сергеевна пришла к мужу. Скинув мокрый плащ, она присела на кровать, тревожно склонилась к Аркадию:

— Что с тобой, милый?

Аркадий потянулся к ней:

— Дорогая, хорошая… Пришла. Что-то плохо мне. Даже и не пойму в чем дело.

— Ну, что ты! Вид у тебя хороший. Загорел, обветрился… — гладила его лицо Ирина. — Что болит у тебя? Простудился?

Солодцев стал что-то мямлить, притягивая Ирину к себе.

В эту минуту в палатку без спроса вошел Володя — мокрый с головы до ног. Он сурово, с укором сказал Солодцеву:

— Напоили рабочего и сгоняли… Явился чуть жив, весь в ссадинах. Языком еле ворочает.

— Я его не поил! — вспылил Солодцев. — Сам напился. А распоряжаюсь здесь я.

Ирина пристально посмотрела на мужа. Пьяный рабочий, пришедший к ней вчера с запиской, требовал «сто грамм за труды», шумел и своего добился. Она хотела взять его с собой, но не могла разбудить.

Когда ушел Снегирев, она испытующе взглянула в глаза Аркадию.

— Ты мне писал, что болен. А от тебя тоже спиртом попахивает…

— Аринка! — начал оправдываться Аркадий, но Ирина встала и сдавленным голосом сказала:

— Замолчи… замолчи! Я тебе сейчас нужна как женщина — и только!.. Сам опустился, рабочих портишь — спаиваешь. Что подумает Николай Петрович?

— Я этого ждал, — усмехнулся Солодцев. — Давно замечаю, что он к тебе неравнодушен. Да и ты… — Он схватил ее за руку, привлек к себе и стал целовать, шепча:

— Я тебя никому не отдам! Понимаешь, никому, никому!

Ирина смирилась.

Утром она покидала их лагерь усталая, немного подавленная присутствием посторонних, безропотно приняв прощальный поцелуй мужа. Но где-то в глубине ее души лежал холодок и затаенная обида.

4

Стояли последние дни июля. Солнце грело по-южному. Небо было совершенно чистое, без единого облака. Изредка набегали слабые порывы ветра, и на деревьях слегка шелестели листья. Горный воздух был наполнен легким голубоватым светом, который шел от ледников, лежащих в ущельях, от наледей, не успевающих растаять за лето. Вода в ручьях и ключах тоже была окрашена в небесный цвет.

Комаров днем совсем не было, но в обеденную пору лошадей донимал овод. Угрожающе жужжа, крылатые кровопийцы ранили животных в самые чувствительные места. Другая не выдержит — и давай с вьюком кататься по земле. В мешках хрустят ведра, кастрюли. За такой поступок лошадь, понятно, получает пинка в бок. Людям тоже тяжело и на руку они споры.

Вьючный транспорт, возглавляемый Слепцовым, продвигается по следу Богжанова. От Олона они удалились больше, чем на сто километров.

Левый берег Дюмеляха обрывист. Обрывы отвесны, высотой в несколько десятков метров. Но правый, по которому они ехали, радовал. Лес был чистый, без кустарника. Часто попадались поляны с хорошим кормом. От реки несло прохладой: вдоль берега лежала большая наледь, местами толщиной в три-четыре