Диалог модерна: Россия и Италия - Елена Васильевна Охотникова

Из этого следует, что понимаемый так русский, московский модерн в принципе не может быть унифицирован и одинаков. Он, безусловно, узнаваем, но в этой узнаваемости он индивидуален и остро отличен. Собственно, чему главному учит нас модерн (и что московский модерн воплощает) – гармония достигается не за счет одинаковости, не за счет равновесия – в случае архитектуры, фасадов и их симметрии. Гармония рождается из баланса непохожего, из движения по живой грани. И это какой-то очень человеческий опыт – мы любим не за идеальное соответствие, мы находим тех, кто вполне возможно не эталонно красив или не эталонно добр и хорош – нам комфортно не с теми, кто нас отражает, а с теми, кто своей непохожестью дополняет нас.

В живописи «вызревает» стиль Михаила Врубеля, кристаллизуются еще сильнее его образы. Больные и звонкие, мучительные и прекрасные. Врубель – Микеланджело той эпохи, присутствует при рождении стиля, сам порождает его и сам является свидетелем упадка его идей.

Рождается и новый Серов. Пройдя через мягкое влияние импрессионизма, преобразив и переработав его, Серов пробует образ новой художественной силы в «Похищении Европы» и в «Портрете Иды Рубинштейн». О последней картине мы подробно поговорим в той части текста, в которой будем рассматривать женский образ в русском и итальянском искусстве. Здесь же остановимся на «Похищении Европы».

Непохожий «сам на себя» Серов объясним тем, что в этой работе его интересуют другие задачи. Европа с ее условным лицом, уподобленным греческой коре или критской танцовщице, и не может обладать сколь угодной реальностью или портретностью.

Это образ Европы, символ, многовековая маска, за которой скрываются время и кровь разных народов, беспристрастная условность. Ее ни о чем не сожалеющий взгляд покорности и безразличия, и мощная спина быка – бога, в котором мужественная сила и угроза, который сам в этом условном синем море, похожем на горностая, кажется целым континентом. Небольшое по размеру, это произведение изображает начало мира одного и конец другого. Это рождение Новой Европы, это античность, унесенная в сторону будущего, которое совершенно неясно. Наследие, взятое целиком, образ Девы, буквально впитавшей в себя семя античности и в будущем породившей иную цивилизации.

Может быть, это и есть понимание себя и своей роли в новом художественном мире. Оторваться от прошлого, взять лучшее и оставить за собой взгляд назад. При этом никогда не иметь возможности вернуться.

Это условное горностаевое море, разрезаемое быком, как рубеж веков, прошедший за десять лет до создания полотна. Мы видим здесь кристаллизацию модерна-образа, модерна-символа.

Мирискуссники отражают модерн в другом: зрелый модерн – это модерн ухода в иные миры. Сомов находит свой Версаль, в котором остановилось время. Театральность, игра, которой до конца нет веры. Борисов-Мусатов навсегда отправляет своих героев и героинь в метапространство воспоминания и полусна, забытых усадеб и покрытых вереском прудов.

Зрелый модерн в архитектуре демонстрировал рационализаторские тенденции. Показательный пример – это здание типографии П. П. Рябушинского «Утро России», построенное Шехтелем на Страстном бульваре. В этом здании ясно читаем его каркас, и действительно, из архитектурного языка практически уходит декоративность, отпадают ставшие лишними нагромождения и чрезмерности. Пространство архитектуры как будто очищается от всего, без чего можно обойтись. И, казалось бы, очищенный от всего, должен проступить истинный модерн.

Но проступает иное – проступает предчувствие новой архитектурной эстетики, которая полтора десятилетия спустя будет основным аккордом новой Москвы. Модерн оказался не тем стилем, который можно вычищать до основания в поисках его сущности, его сущностью, собственно, и была многослойность образа и мира.

Удивительно, как синхронны все процессы: те же тенденции, что мы считываем в архитектуре, наблюдались в иных сферах. Так, например, в моде многослойный сложносочиненный женский костюм с бесконечным количеством бесполезно-необходимых деталей с течением тех стремительных лет легчал, спадали его слои, упрощалась конструкция, выходил на поверхность «каркас», и в итоге появилась мода двадцатых – лаконичная, прямая, совсем иная, настолько, что матери вряд ли могли предположить подобное у своих дочерей, когда те были в младенчестве.

Безусловно, поименный список российских мастеров модерна долог и заслуживает отдельных книг (которые существуют и продолжают выходить в последние годы). Личный космос каждого из авторов русского модерна – проекция как истории этого стиля в России в целом, так и личной истории. Не имея возможности подробно говорить о каждом из них, резюмируем основные тенденции и особенности, которые возможно выделить в русском модерне как в явлении культуры.

Итак, основными чертами русского модерна можно определить следующее.

Будучи привнесенным явлением в поле русской культуры в 1880-е годы, модерн проходит несколько этапов своего развития. На раннем этапе, от 1880-х годов до 1890-х происходит осмысление и проба стиля скорее на идейном уровне, нежели в непосредственных художественных практиках. Модерн осмысляется как ожидаемый новый стиль, однако первые годы его бытования (сначала в умах русских художников) обнаруживают попытку применить новые стилевые принципы в национальном контексте. Однако ранний этап модерна обнаруживает определенную и вполне естественную «несамостоятельность» исполнения, связанную с копированием европейских образцов.

На этапе зрелого модерна (то есть в 90-е годы и в начале XX века) мы можем наблюдать становление национальных форм модерна, который теперь, будучи осмысленным с позиций культуры, становится отражением индивидуальных художественных процессов в России. На этом этапе наблюдается развитие двух тенденций: с одной стороны, региональность модерна, сопряженная с целым рядом факторов, с другой – обобщенность модерна как некой единой историко-стилевой категории рубежа веков. На этом же этапе происходит вычленение из общего контекста стиля отдельных мастеров, таких, например, как Михаил Врубель.

На этапе позднего модерна в русском искусстве постепенно наблюдается тенденция к очищению формы. Так, в архитектуре проступает каркас построек, уменьшается частотность использования декоративных элементов. Все это, безусловно, говорит о предчувствии новых форм и, главное, о том, что в культуре России одной подражательности модерну мало, читается необходимость проявлять и преобразовывать исходную форму. С другой стороны, на позднем этапе модерна становится очевидным выход стиля в определенную символичную категорию, закрепляющую за ним ряд буквальных ассоциаций и непосредственных применений.

Говоря о восприятии модерна русской культурой, нельзя не выйти за хронологические границы времени и места действия.

Симптоматично, что для молодой советской культуры модерн становится буквально классовым врагом. Связано это не только с его псевдоэлитарной принадлежностью (псевдоэлитарной, поскольку модерн в своем развитии по существу первый внесословный стиль, обслуживающий эстетический заказ и вкус самых разных слоев населения, о чем мы уже говорили с вами в начале этой