Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

неприятно, поскольку испытываю вполне законную привязанность к жене, обладающей такими достоинствами и в первую очередь столь добродетельной.

Последние слова Людовик произнес с невыразимым благородством, пытаясь таким образом хоть как-то подбодрить столько раз оклеветанную королеву, причем делая это при свидетеле, в случае нужды способном повторить все, что он видел и слышал.

Такая деликатность глубоко тронула Марию-Антуанетту, и, сжав в ладонях протянутую королем руку, она воскликнула:

– Только до завтра, государь, не позже, это последняя отсрочка, и я прощу о ней как о милости, на коленях. А завтра, в какой вам будет угодно час, клянусь вам, вы отправитесь в Париж.

– Берегитесь, сударыня, доктор – свидетель, – улыбнувшись, заметил король.

– Государь, я, кажется, всегда держу слово, – ответила королева.

– Это так, но я кое-что хотел бы вам сказать.

– Что же?

– Мне не терпится узнать, раз уж вы так покорны, почему вы все же попросили у меня двадцать четыре часа отсрочки. Вы что, ждете какого-то сообщения из Парижа или Германии? Не идет ли речь…

– Не спрашивайте меня об этом, государь.

Король предавался пороку любопытства так же, как Фигаро безделью, – с наслаждением.

– Не идет ли речь о прибытии каких-нибудь войск, о подкреплении, о политической комбинации, наконец?

– Государь, государь, – с упреком в голосе пролепетала королева.

– А может, речь идет о…

– Да нет же, ни о чем таком.

– Значит, секрет?

– Пожалуй: секрет встревоженной женщины, вот и все.

– Стало быть, каприз?

– Каприз, если вам угодно.

– Это для вас высший закон.

– Верно, но разве в политике и философии дело обстоит не так же? Разве королям не позволено возводить собственные политические капризы в высший закон?

– Это еще впереди, не беспокойтесь. А что касается меня, то так оно и есть, – пошутил король. – Итак, до завтра.

– До завтра, – печально повторила королева.

– Вам нужен еще доктор, государыня? – осведомился король.

– О нет, не нужен, – ответила королева с поспешностью, заставившей Жильбера улыбнуться.

– Тогда я забираю его с собой.

Жильбер в третий раз поклонился Марии-Антуанетте, которая на этот раз ответила ему не столько как королева, сколько как женщина.

Король тем временем направился к двери, и Жильбер двинулся следом за ним.

– Мне кажется, – сказал король, идя по коридору, – что у вас с королевой добрые отношения, господин Жильбер?

– Государь, – отвечал доктор, – этой милостью я обязан вашему величеству.

«Да здравствует король!» – послышались крики придворных, уже собравшихся в прихожих.

«Да здравствует король!» – вторила им толпа офицеров и иностранных солдат, собравшихся у дверей дворца.

Эти крики, которые все усиливались и не прекращались, переполняли сердце Людовика XVI радостью, какой он, быть может, не испытывал еще ни разу в жизни.

Что же касается королевы, то Мария-Антуанетта продолжала сидеть у окна, где недавно пережила несколько страшных мгновений, и внимала крикам восторга и любви к королю, замиравшим где-то вдали, под портиками и в тени боскетов.

– Да здравствует король, – повторила она. – О да, он будет здравствовать, наш король, несмотря ни на что, – так и знай, негодный Париж! Страшная бездна, кровавая пучина, этой жертвы тебе не поглотить. Я вырву ее у тебя вот этой слабой и худой рукою, которая грозит тебе сейчас и сулит все проклятья мира и месть Господню!

Произнеся эти слова с поистине неистовой ненавистью, которая привела бы в ужас самых ярых друзей революции, присутствуй они при этом, королева протянула в сторону Парижа руку – слабую, но сверкающую среди кружев, словно выхваченная из ножен шпага.

Затем она позвала г-жу Кампан, фрейлину, которой доверяла более всего, и удалилась в кабинет, запретив пускать к себе кого бы то ни было.

Глава V

Нагрудник

Следующее утро, как и накануне, выдалось ясным и прозрачным, лучи солнца позолотили мрамор и песок Версаля. Птицы, в великом множестве рассевшиеся на деревьях парка, оглушительным чириканьем приветствовали новый день, суливший им тепло, веселье и любовь.

Королева встала в пять утра. Она тут же велела передать королю, чтобы он сразу же после пробуждения зашел к ней.

Людовик XVI, немного утомленный накануне приемом депутации от Национального собрания, которой он вынужден был ответить, после чего имели место долгие словопрения, проспал дольше обычного, чтобы восстановить силы и чтобы никто не мог сказать, что его здоровью нанесен ущерб.

Он совершил туалет и уже надевал шпагу, когда ему передали просьбу королевы. Людовик слегка нахмурился.

– Как! Королева уже встала? – осведомился он.

– Уже давно, ваше величество.

– Она еще нездорова?

– Здорова, ваше величество.

– Зачем же я понадобился королеве так рано?

– Этого ее величество не сказала.

Король проглотил первый завтрак, состоявший из бульона и капельки вина, и отправился к Марии-Антуанетте.

Королева была полностью одета, словно для какой-то церемонии, и выглядела красивой, бледной и величественной. Она встретила супруга тою ледяной улыбкой, что блистала, словно зимнее солнце, в тех случаях, когда на больших приемах при дворе в толпу требовалось бросить луч света.

Король не понял, почему ее взгляд и улыбка столь печальны. Его заботило одно: он хотел знать, станет ли королева противиться выполнению плана, принятого накануне. «Новый каприз», – подумал Людовик.

Эта мысль заставила его нахмуриться.

Первые же сказанные королевой слова лишь укрепили его в этом мнении.

– Государь, я много размышляла со вчерашнего дня, – заявила Мария-Антуанетта.

– Так я и знал! – воскликнул король.

– Прошу вас, отошлите отсюда всех, кто не принадлежит к нашему узкому кругу.

Ворчливым тоном король велел своим офицерам удалиться.

Подле королевы осталась лишь одна фрейлина – г-жа Кампан.

Взяв своими хорошенькими ручками короля за рукав, Мария-Антуанетта осведомилась:

– Почему вы уже полностью одеты? Это плохо.

– Плохо? Но почему же?

– Разве я не просила вас прийти сюда без парадной одежды? А вы – в камзоле и при шпаге. Я надеялась, что вы будете в домашнем платье.

Король не мог скрыть изумления.

Причуда королевы взметнула у него в голове целый вихрь странных мыслей, мыслей новых, а потому еще более невероятных.

Он сделал жест, в котором сквозили недоверчивость и тревога.

– В чем дело? – полюбопытствовал король. – Вы что, желаете оттянуть или ускорить то, о чем мы договорились вчера?

– Вовсе нет, государь.

– Послушайте, довольно насмешек над вопросом столь первостепенной важности. Я должен и хочу ехать в Париж, назад уже хода нет. Я сделал распоряжения, чтобы мне приготовили дворец, люди, которые поедут со мною, назначены еще вчера.

– Государь, я ничего не имею против, но…

– Подумайте только, – заговорил король, мало-помалу воодушевляясь, чтобы придать себе смелости, – весть о моей поездке в Париж могла уже дойти до парижан, и они готовятся, они меня ждут, и благожелательные умонастроения, вызванные этой вестью, могут превратиться в губительную враждебность. К тому же…

– Но, ваше величество, я вовсе не спорю с тем, что вы изволите говорить. Вчера я смирилась, в смирении пребываю и сегодня.

– Тогда к чему все эти вступления, сударыня?

– Никаких вступлений я не делала.

– Прошу прощения, а к чему же вопросы о моей одежде, о моих планах?

– В одежде-то вся суть, – сказала королева, изо всех сил пытаясь улыбнуться, но тщетно: улыбка получилась крайне мрачная.

– Чем вам не нравится моя одежда?

– Мне бы хотелось, ваше величество, чтобы вы сняли этот камзол.

– Вы полагаете, что он не подходит для такого случая? Это ведь камзол из лилового шелка. Парижане привыкли видеть меня в нем, они любят, когда я ношу этот цвет; к тому же и голубая лента выглядит на нем недурно. Да вы сами не раз говорили мне об этом.

– Я не возражаю против цвета вашего камзола, государь.

– В чем же тогда дело?

– Я возражаю против его подкладки.

– Ей-богу, эта ваша улыбка приводит меня в недоумение… Подкладка? Что за шутки?

– Увы, я не шучу.

– А теперь вы ощупываете мой кафтан… Он что, тоже вам не нравится? Белая с серебром тафта, вы сами его вышивали, это один из моих любимейших кафтанов.

– И против кафтана я ничего не имею.

– Вот странная женщина! Может, вас смущает мое жабо или эта вышитая батистовая сорочка? Но разве не должен я был принарядиться перед поездкой в свой славный Париж?

Губы королевы сложились в горькую улыбку; нижняя – та самая, за которую так