Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Король прав, ваше величество, – согласился Жильбер. – Вы же не знаете того, что я собираюсь сказать вашим величествам. Вы полагаете, государыня, что за вами стоит верная, преданная армия, готовая умереть за вас. Заблуждение! Половина французских полков – заговорщики, охваченные революционными идеями.

– Осторожнее, сударь, – воскликнула королева, – вы оскорбляете армию!

– Напротив, ваше величество, я ее расхваливаю, – ответил Жильбер. – Можно уважать свою королеву, быть преданным своему королю и вместе с тем любить родину и посвятить жизнь свободе.

Королева метнула на Жильбера горящий взгляд.

– Сударь, – сказала она, – подобные речи…

– Да, подобные речи оскорбляют вас, государыня, я понимаю, поскольку вы слышите их, скорее всего, впервые.

– Верно, к такому следует привыкнуть, – пробормотал Людовик XVI со своим неистребимым здравым смыслом, составлявшим его главную силу.

– Никогда! – вскричала Мария-Антуанетта. – Никогда!

– Да послушайте же! – повысил голос и король. – То, что говорит доктор, я нахожу вполне разумным.

Вся дрожа, королева уселась на место.

Жильбер продолжал:

– Я говорю, государыня, что видел Париж, а вы не видели даже Версаля. А вы знаете, что сейчас затевают парижане?

– Нет, – с беспокойством отозвался король.

– Надеюсь, они не собираются второй раз брать Бастилию, – презрительно проговорила королева.

– Разумеется, нет, ваше величество, – ответил Жильбер. – Но парижане знают, что между ними и королем есть еще одна крепость. Они собираются выбрать делегатов от каждого из сорока восьми округов, составляющих город, и направить их в Версаль.

– Пусть только попробуют, пусть только явятся! – со свирепой радостью воскликнула королева. – О, им окажут должный прием!

– Погодите, ваше величество, – предостерег Жильбер. – Вам следует иметь в виду, что депутаты явятся сюда не одни.

– А с кем же?

– В сопровождении двадцати тысяч бойцов Национальной гвардии.

– Национальной гвардии? – удивилась королева. – Это еще что такое?

– Напрасно, государыня, вы говорите о ней с таким пренебрежением. Скоро она станет серьезной силой, будет решать и вязать.

– Двадцать тысяч человек! – воскликнул король.

– Полно вам, государь, – отозвалась королева. – У вас здесь десять тысяч солдат, которые стоят ста тысяч мятежников. Позовите их, говорю я вам, и двадцать тысяч негодяев будут наказаны, а это послужит уроком всей революционной мерзости, которую я вымела бы отсюда за неделю, послушай вы меня хоть час.

– О ваше величество, как вы заблуждаетесь, вернее, введены в заблуждение. Только подумайте: гражданская война, развязанная королевой! Стоит такому случиться, и королева унесет с собою в могилу ужасное прозвище Иностранка.

– Развязанная мною война? Что вы имеете в виду, сударь? Разве я стреляла по Бастилии без всякой причины?

– Эх, сударыня, – вмешался король, – чем советовать прибегать к насилию, прислушайтесь сперва к голосу разума.

– К голосу слабости!

– Послушайте, Антуанетта, – сурово сказал король, – это не пустяк – появление двадцати тысяч человек, по которым придется открыть огонь.

Затем, повернувшись к Жильберу, он проговорил:

– Продолжайте же, сударь, продолжайте.

– Ненависть, подогреваемая отдаленностью короля от столицы, бахвальство, проистекающее от минутной смелости, неразбериха сражения, исход которого неясен, – избавьте, государыня, от всего этого короля и себя самое, – вновь начал доктор. – С помощью мягкости вам удастся избежать этого наступления, а насилие может его лишь ускорить. Толпа желает прийти к королю, так давайте же предвосхитим события, пусть король отправится к толпе. Позвольте его величеству, сегодня окруженному армией, завтра доказать свою отвагу и политическую дальновидность. Двадцать тысяч солдат, о которых мы говорим, способны одолеть короля. Дайте же возможность королю, государыня, победить их, поскольку эти двадцать тысяч человек – народ.

Король не удержался и одобрительно кивнул, что не ускользнуло от внимания Марии-Антуанетты.

– Несчастный! – воскликнула она, обращаясь к Жильберу. – Вы, стало быть, не понимаете, что будет означать в этой ситуации присутствие короля в Париже?

– Я слушаю вас, ваше величество.

– Это будет означать: «Я согласен… Вы правильно сделали, что убили моих швейцарцев… Вы правильно сделали, что расправились с моими офицерами, предали огню и мечу мою прекрасную столицу, вы правильно сделали, что лишили меня трона. Благодарю вас, господа, благодарю!»

И на губах Марии-Антуанетты заиграла презрительная улыбка.

– Нет, – возразил Жильбер, – вы ошибаетесь, ваше величество.

– Сударь!

– Это будет означать вот что: «Народ мой и в самом деле страдает. Я буду снисходителен, я – ваш владыка и король, я встану во главе Французской революции, как в свое время Генрих Третий возглавил Лигу[328]. Ваши генералы – это мои офицеры, ваша Национальная гвардия – мои солдаты, ваш магистрат – мои служащие. Вместо того чтобы меня отталкивать, следуйте за мною, если можете. Благородство этого моего шага еще раз доказывает, что я – король Франции, наследник Карла Великого».

– Он прав, – печально признался король.

– Умоляю вас, государь, – вскричала королева, – не слушайте этого человека, он – наш враг!

– Государыня, – парировал Жильбер, – его величество сам скажет, что он думает о моих словах.

– Я полагаю, сударь, – ответил король, – что сейчас вы единственный, кто осмелился сказать мне правду.

– Правду? – воскликнула королева. – Господи, да что вы такое говорите?

– Да, государыня, – подхватил Жильбер, – и поверьте, сегодня правда – это единственный светоч, который способен помочь престолу и королевской власти не скатиться в пропасть.

С этими словами Жильбер отвесил Марии-Антуанетте низкий и смиренный поклон.

Глава IV

Решение

Впервые королева почувствовала, что она тронута. Что было причиною – смелые рассуждения доктора или его смирение?

Король с решительным видом встал. Он уже думал о том, как выполнить намеченное.

Однако, повинуясь привычке не делать ничего, не спросив у королевы совета, он осведомился:

– Сударыня, вы согласны?

– Поневоле, государь, – ответила Мария-Антуанетта.

– Мне не нужно вашего самоотречения, – раздраженно заметил король.

– А что же вам нужно?

– Мне нужна ваша убежденность, которая усилила бы мою.

– Вы требуете от меня убежденности?

– Да.

– Ну, если дело только за этим, то я убеждена, государь.

– В чем же?

– В том, что наступил тот час, когда наша монархия превратится в достойное лишь жалости и презрения государство.

– О, не надо преувеличивать, – отозвался король. – Достойное жалости – согласен, но никак уж не презрения.

– Государь, от ваших предков-королей вам досталось довольно мрачное наследство, – печально проговорила Мария-Антуанетта.

– Да, – признал Людовик XVI, – наследство, которое я, увы, разделяю с вами, сударыня.

– Если ваше величество позволит, – вмешался Жильбер, которому в глубине души было жаль этих несчастных павших монархов, – я скажу вот что: мне не кажется, что вы должны видеть будущее в столь мрачном свете. Деспотической монархии пришел конец, начинается монархия конституционная.

– Ах, сударь, – возразил король, – разве я гожусь для устройства такой монархии во Франции?

– Но почему же нет, государь? – удивилась королева, немного ободренная словами Жильбера.

– Сударыня, – ответил король, – я человек здравый и к тому же ученый. Я вижу вполне ясно, в глазах у меня не мутится, и я знаю все то, чего мне знать не нужно, чтобы управлять страной. В день, когда меня столкнут с высот неприкосновенности абсолютного монарха, когда я стану обычным человеком, я потеряю всю свою искусственную силу, которая только и нужна для управления Францией; ведь если признаться, то Людовики Тринадцатый, Четырнадцатый и Пятнадцатый только благодаря ей и держались. Кто нужен сегодня французам? Хозяин. А я чувствую в себе способности быть лишь отцом. Что нужно революционерам? Меч. Но я не чувствую в себе силы нанести удар.

– У вас нет силы нанести удар? – воскликнула королева. – Удар по людям, отнимающим имущество у ваших детей и намеревающимся обломать у вас на челе все зубцы французской короны, один за другим?

– Что тут ответить? – спокойно проговорил Людовик. – Ответить «нет»? Я вызову у вас тем самым очередную бурю возмущения, которое и так мешает мне жить. Что-что, а уж ненавидеть вы умеете. Тем лучше для вас. Вы умеете даже быть несправедливой, но я вас не упрекаю: это качество необходимо властелину.

– Уж не считаете ли вы, что я несправедлива к революции?

– Ну разумеется.

– И вы