Тайна одной ноги - Александра Зайцева

жизни его не забуду. Соня осторожно вышла на крыльцо и махнула рукой, как спецназовец: пошли! Мы пошли. Аккуратно, на цыпочках, профессионально. Мы уже опытные. Задача — выследить прямоходящего оленя. Он наша добыча. Везде напишут: «Две школьницы из санатория “Чистый исток” открыли неизвестный науке потусторонний вид копытных». Это вам не чупакабра жалкая! Можно поделиться триумфом с Павлом Зигмунтовичем. Он, конечно, в основном про плесень, но наверняка и олени ему не чужды. Чисто технически мы все эволюционировали из какой-то там плесени. Кто в оленя, а кто в пенсионера.

Я поняла, что в голове у меня от недосыпа туман. И мысли сами собой образуются, как облачка. Такой же туман понемногу затягивал окрестности. Соня шла впереди с маятником, который иногда сносило ей ветром на рукав. В отличие от компаса маятник упрямился и не хотел показывать направление или сам себе противоречил. Поэтому мы нарезали пару-тройку бесполезных кругов. Соня всю дорогу клацала зубами, и достаточно громко.

— Мерзнешь? — спросила я.

Соня кивнула, но нос у нее был вообще не красный. Значит, боится. И терпит. Изо всех сил проявляет отвагу. Я не стала ей мешать. Отвага — личное дело каждого, хотя в случае опасности нет ничего плохого в том, чтобы закричать: «Полиция!» В четыре утра ужасно хочется жить. Да и не в четыре тоже.

Как назло, дорожки покрыл гололед, и следов оленя мы не нашли. Соня убрала маятник и включила фонарик на телефоне. Дежавю стало сильнее.

И совсем уж страшная мысль: какова вероятность, что одноногий призрак — я сама? Я умерла и об этом не знаю. Мне снится один и тот же сон про последний мой день. В нем я бреду в ночи по санаторию с подругой. А на самом деле меня лет десять как нет. Даже могила заросла лопухами. И я скачу по территории на одной ноге, потому что вторую мне откусил олень. Ну нет, бред же. Правда ведь?

Из кошмара меня выдернула Соня. Она четко сказала:

— Шерсть!

Таким тоном обычно говорят не «шерсть», а «смерть». У меня мурашки побежали от шеи во все стороны. К сугробу, слева от дорожки, и правда прилипло несколько кудрявых волосин. Без фонарика мы бы их не заметили.

— Значит, в правильном направлении идем! — сказала Соня.

А я почему-то подумала, что олень рано стал линять. Не сезон. Впереди еще много зимы. Может, кто-то его поранил и выдрал клок? Олень сцепился с одноногим призраком и потерял фрагмент шкуры? Но тогда был бы шум. Старушки выбежали бы смотреть битву. Нинсанна вышла бы с плакатом в поддержку оленя. Олень ведь, по идее, положительный персонаж. Нет ни одной сказки, где бы он вредил людям или кого-то жестко забодал. Но что, если дух одной ноги запутался, в кого из старушек вселиться, и остановил свой выбор на случайно пробегавшем мимо олене? Животное доверчивое, доброе, не особо зубастое, легко поддалось. Хотя в деле еще фигурирует шуба. Оленю шуба ни к чему. Значит, это не просто одержимый олень, а что-то хуже. Намного, намного хуже.

Еще несколько клочков шубы мы заметили возле лавочки, на которой из-за зимы никто не сидел. Дальше тропинка вела к дыре в заборе. Олень пытался вернуться в природу. Украл шубу, чтобы не мерзнуть в берлоге. Соня резонно возразила, что олени не роют берлогу, а я ей сказала, что раз он ходит на двух ногах, то вполне мог взять лопату и выкопать себе что угодно, потому что потусторонний олень наверняка хочет быть поближе к адской бездне. А она, эта бездна, совершенно точно внизу! По лицу Сони было видно, что она вообще не хочет меня слушать. И не только меня — никого.

Добравшись до дыры, мы по очереди высунулись и осмотрели лес.

Решили помечать дорогу рунами. И не заплутаем, и оберег отличный.

Я опустила руку в карман и достала круглый камешек. В кармане он отогрелся и был приятно теплым. На боку красовалась немного кривая руна. Так и не выучила, как они называются. Наверное, из них даже можно выложить осмысленное слово, но мне, кроме «олень», ничего в голову не пришло. Интересно, есть ли руна мягкий знак? Выложишь что-нибудь с орфографической ошибкой — и проклянешь случайно местность. Я положила первый камень прямо у забора. Пойдем назад — соберем.

Вместо того чтобы двигаться по утоптанной тропинке, Соня рванула в гущу леса. Следов не было никаких, даже клочки шубы перестали попадаться, а мне за шиворот навалило снега. Маятник в руке Сони выписывал непонятные зигзаги. Я положила в сугроб очередную руну и сказала:

— Оленя здесь нет.

— Он мог на дерево залезть, — Соня решила не сдаваться и гнуть свою линию, но гнуть ее становилось все сложнее. Особенно когда мы уперлись в колючие кусты.

— Давай все-таки вернемся к забору. Нормальный олень пошел бы в лес, а у нас-то ненормальный! Ему не в лес нужно, а…

— В заброшку! — сказали мы хором.

Я посмотрела на Соню. Она на меня. И тут мы все поняли. Окончательно и бесповоротно. В заброшке происходят ужасные вещи. Необъяснимые. Там копится зло, и мы его найдем! Пусть весь мир знает, что в санатории неспокойно! Здесь гнездо черной магии. Она отравляет стариков и детей, а также оленей, но это неточно. Кто-то должен сразиться с тьмой! Например, мы.

— Всем, кто это видит и слышит. Это я, Соня, а еще со мной Лиза. Сейчас… сейчас ночь, почти утро, мы находимся в лесу, точнее в санатории «Чистый исток», а санаторий — в лесу. Здесь есть заброшенный корпус, и мы в нем. Если с нами что-то случится, что-то плохое, если мы пропадем без вести или погибнем, то вы знаете, где мы были… — сдавленно шептала Соня на камеру. Экран телефона мерцал мертвенно-голубым и жутко подсвечивал ее лицо. На удивление спокойное и сосредоточенное.

Мы стояли в первой комнате заброшки. Первой, если считать от дыры в стене, которая, судя по всему, стала бы главным входом, если бы корпус с бассейном достроили. Вспотевшими пальцами я перебирала в кармане оставшиеся камешки с рунами и топталась на месте. Соня начала съемку для истории. От этого становилось как-то спокойнее — будто мы не одни, будто за нами приглядывают невидимые зрители, которые смогут нас поддержать в случае чего.

— …Происходят очень странные вещи, — продолжала Соня. — Сначала следы только одной ноги, потом ведьма, и кошки, и дым. На этом самом месте, где мы сейчас стоим, исчез рабочий. Никто не знает, куда он делся, но его