Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

еще сохранявшиеся на костях. Все до единого кожаные фрагменты исчезли, несомненно склеванные Ска. Не сохранилась и обувь, если он носил обувь, зато несколько пряжек, разбросанных вокруг, заставляли предположить, что бо́льшая часть его доспеха была из кожи, хотя под костями одной руки покоился металлический цилиндр примерно восемь дюймов в длину и два – в диаметре. Подняв этот футляр, Тарзан увидел, что он покрыт толстым слоем лака и с легкостью перенес испытания временем, сохранившись в том же идеальном состоянии, в каком был в тот день, когда его владелец погрузился в свой последний, самый долгий сон, наверное, несколько столетий назад.

Изучая цилиндр, он обнаружил, что один его конец закрыт завинчивающейся крышкой, которая после некоторого усилия поддалась, явив на свет свернутый в трубочку пергамент; человек-обезьяна вытащил и развернул его, обнаружив несколько пожелтевших от возраста листков, плотно исписанных убористым почерком на языке, в котором он узнал испанский, но прочесть не смог. На последнем листке была схематично набросана карта со множеством отмеченных на ней точек, и все это было совершенно непонятно Тарзану, потому он, быстро просмотрев бумаги, сунул их обратно в металлический футляр, завинтил крышку и хотел уже бросить обратно на землю рядом с безмолвными останками бывшего владельца, когда вдруг, охваченный неудовлетворенным любопытством, убрал футляр в свой колчан со стрелами, хотя и мрачно подумал при этом, что спустя несколько столетий эту вещицу, может быть, кто-нибудь найдет снова, рядом с его собственными выбеленными костями.

После чего, бросив прощальный взгляд на древний скелет, он приступил к восхождению по западной стене каньона. Медленно, с многочисленными остановками на отдых, он подтягивал наверх слабеющее тело. Снова и снова он соскальзывал обратно от одного только изнеможения и лишь по счастливой случайности не сорвался на дно каньона. Сколько времени ушло на подъем по той жуткой стене, он не смог бы определить, и когда наконец он втащил себя наверх, то упал, ослабевший и задыхающийся, слишком измученный, чтобы подняться на ноги или хотя бы отодвинуться на несколько дюймов подальше от опасной кромки пропасти.

Наконец он встал, очень медленно и с очевидным усилием, сначала на колени, затем, преодолевая себя, на ноги; однако же, проявив неукротимую волю, он внезапно расправил плечи и решительно тряхнул головой, двинувшись вперед на шатких ногах, чтобы и дальше доблестно бороться за выживание. Он всматривался в пересеченную местность, выискивая признаки очередного каньона, который, как он знал, неизбежно станет его судьбой. Холмы на западе теперь придвинулись ближе, хотя и какие-то странно нереальные: они как будто пританцовывали на солнце, дразня его своей близостью в тот самый миг, когда он, измотанный до предела, мог бы уже никогда их не достичь.

За этими холмами, знал он, должны находиться богатые охотничьи угодья, о которых рассказывал Ману. Даже если на пути больше не встретится каньонов, его шансы перевалить хотя бы через самые низкие холмы казались весьма сомнительными, при условии что он по какой-то счастливой случайности доберется до их подножья, но, если впереди очередной каньон, надежд вовсе никаких. Ска над ним все кружил, и человеку-обезьяне показалось, что зловещая птица парит все ниже и ниже, словно предчувствуя по его неровной походке близость конца, и Тарзан зарычал сквозь растрескавшиеся губы, выражая свое презрение.

Тарзан из племени обезьян медленно оставлял позади милю за милей, подгоняемый к цели одной только силой воли там, где человек послабее давно бы уже лег, чтобы умереть и дать вечный покой усталым мышцам, одно движение которых причиняло боль; наконец и его шаги сделались почти автоматическими – он ковылял дальше с затуманенным разумом, который тупо отзывался лишь на одно: вперед, вперед, вперед! Холмы теперь превратились в тусклое, размытое пятно впереди. Иногда он забывал, что это холмы, и снова с недоумением спрашивал себя, почему должен бесконечно двигаться вперед со столь мучительными усилиями, чтобы попасть туда – к этим ускользающим, иллюзорным холмам. Он уже начал ненавидеть их, в его почти бредившем разуме родилась галлюцинация, что это немецкие холмы, что они убили кого-то очень ему дорогого – только он никак не мог вспомнить, кого именно, – и он идет, чтобы уничтожить их.

Эта мысль, укрепляясь, кажется, придала ему сил – новая, возрождающая к жизни цель, – потому что он даже перестал ковылять, а пошел вперед ровно, вскинув голову. Один раз он споткнулся и упал, а когда попытался встать, то понял, что не может: силы у него закончились так давно, что он в состоянии лишь ползти, и он прополз на четвереньках несколько ярдов, а потом снова упал, чтобы отдохнуть.

В один из таких, ставших частыми моментов изнеможения он услышал зловещее хлопанье крыльев совсем близко над головой. Собрав последние силы, он перевернулся на спину и увидел, как стремительно взмывает в небо Ска. От этого зрелища в голове у Тарзана немного прояснилось.

«Неужели конец так близко? – спросил он себя. – Неужели Ска знает, что меня вот-вот не станет, и он тогда осмелится спуститься и сесть на мое тело?»

Но даже теперь угрюмая улыбка растянула запекшиеся губы, потому что в буйную голову внезапно пришла одна мысль – хитрость дикого зверя на краю гибели. Закрыв глаза, он уронил на них руку, чтобы защитить от могучего клюва Ска, после чего лежал уже совершенно неподвижно и ждал.

Лежать так было чистейшим блаженством, потому что солнце успело задернуться облаками, а Тарзан смертельно устал. Он опасался, что может заснуть, и что-то подсказывало ему: если это случится, он никогда уже не проснется снова; потому он сосредоточил все оставшиеся силы на одной-единственной внятной мысли, что спать нельзя. Он застыл совершенно неподвижно – Ска, кружившему в вышине, стало ясно, что конец наступил и он вот-вот будет вознагражден за свое долготерпение.

Медленно кружа, он опускался все ближе и ближе к умирающему человеку. Почему же Тарзан не шевельнулся? Неужели его в самом деле сморил от изнеможения сон? Или же прав Ска – Смерть наконец-то заявила свои права на могучее тело? Неужели благородное сердце дикаря перестало биться навсегда? Немыслимо.

Ска, преисполненный подозрений, кружил с опаской. Дважды он почти был готов опуститься на широкую обнаженную грудь, но тут же снова резко взмывал; однако на третий раз его когти коснулись загорелой кожи. И от этого прикосновения как будто замкнулась электрическая цепь, мгновенно возвратив к жизни смирное тело, лежавшее так неподвижно все это время. Смуглая рука соскользнула с загорелого лба, и не успел Ска взмахнуть крылом, как оказался в цепкой хватке своей предполагаемой добычи.

Ска сопротивлялся, но ему было не сравниться по силе даже с умирающим Тарзаном, и уже спустя миг зубы человека-обезьяны впились в тело падальщика. Плоть оказалась