Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

Питу, как обычно, отправился вместе с Бийо.

Наконец их провели в кабинет, где работал доктор.

– Доктор, – заявил Бийо, – я возвращаюсь на ферму.

– Почему же? – осведомился Жильбер.

– Потому что ненавижу Париж.

– Понятно, – холодно отозвался Жильбер, – вы устали.

– Просто измучился.

– Вам не нравится революция?

– Я хотел бы, чтоб она поскорее закончилась.

Жильбер печально улыбнулся.

– Она только начинается, – сказал он.

– Да ну? – вырвалось у Бийо.

– Вас это удивляет? – спросил Жильбер.

– Меня удивляет ваше хладнокровие.

– Друг мой, – проговорил врач, – а знаете ли вы, почему я столь хладнокровен?

– Потому, наверное, что убеждены.

– Вот именно.

– И в чем же вы убеждены?

– Догадайтесь.

– В том, что все кончится хорошо?

Жильбер улыбнулся еще печальнее:

– Напротив, в том, что все кончится плохо.

Бийо издал удивленное восклицание.

Что до Питу, то он вытаращил глаза: довод показался ему неубедительным.

– Послушайте-ка, – сказал Бийо, почесывая ухо своей могучей лапой, – кажется, я не совсем хорошо вас понимаю.

– Берите стул, Бийо, – отозвался Жильбер, – и садитесь рядом.

Бийо последовал его приглашению.

– Ближе, ближе, чтобы слышать меня могли только вы.

– А я, господин Жильбер? – робко спросил Питу, давая понять, что готов уйти по первому требованию Жильбера.

– Нет, оставайся, – разрешил Жильбер. – Ты еще молод, тебе будет полезно послушать.

Питу навострил уши с тем же усердием, с каким до этого таращил глаза, и сел на пол рядом со стулом папаши Бийо.

Довольно странно выглядело это тайное собрание трех человек, сидящих в кабинете Жильбера подле стола, заваленного письмами, бумагами, свежими оттисками газет, в нескольких шагах от двери, безуспешно осаждаемой просителями и жалобщиками, которых сдерживал старый придверник, полуслепой и однорукий.

– Я слушаю, – проговорил Бийо. – Объясните, мэтр: почему все кончится плохо?

– Так вот, Бийо. Знаете ли вы, чем я сейчас занят, друг мой?

– Пишете на бумаге какие-то строчки.

– Но что они значат, эти строчки?

– Как же вы хотите, чтобы я догадался, когда я даже не умею читать?

Питу робко поднял голову и бросил взгляд на лежавший перед доктором лист бумаги.

– Там какие-то цифры, – сообщил он.

– Вот-вот, цифры. А в этих цифрах – крах Франции и в то же время ее спасение.

– Вот оно как, – протянул Бийо.

– Вот оно как, – эхом повторил Питу.

– Напечатанные завтра, – продолжал доктор, – эти цифры войдут во дворец короля, в замки знати, в хижины бедняков и потребуют отдать четверть их дохода.

– Что-что? – произнес Бийо.

– О, бедная моя тетушка Анжелика, – вздохнул Питу, – ну и скривится же она!

– Что попишешь, любезный! – отозвался Жильбер. – Революция сделана, не так ли? А ведь за нее надо платить.

– Это правильно, – мужественно согласился Бийо. – Раз надо, будем платить.

– Черт возьми! – воскликнул Жильбер. – Вы – человек убежденный, и ваш ответ меня не удивил. Но вот те, кто не убежден…

– А что с ними?

– Да, что они сделают?

– Они будут сопротивляться, – ответил Бийо тоном, из которого можно было заключить, что он и сам ни за что в жизни не отдал бы четверть своего дохода на дело, противное его убеждениям.

– Выходит, борьба, – подытожил Жильбер.

– Но ведь большинство… – начал Бийо.

– Договаривайте, друг мой.

– Но ведь на то и большинство, чтобы навязать свою волю.

– Тогда получится притеснение.

Бийо с сомнением взглянул на Жильбера, и вдруг в его глазах зажегся хитрый огонек.

– Погодите, Бийо, – остановил его доктор, – я знаю, что вы хотите мне сказать. Знать и церковь владеют всем, не так ли?

– Конечно, – согласился Бийо. – И монастыри…

– Монастыри?

– Они ломятся от богатств.

– Notun certumque[339], – пробормотал Питу.

– Знать платит налоги, которые не идут ни в какое сравнение с ее доходами. И я, фермер, плачу в два раза больше, чем трое братьев де Шарни, мои соседи, имеющие более двухсот тысяч ливров ренты.

– Но неужели вы полагаете, – продолжал Жильбер, – что дворяне и священники – французы худшего сорта, чем вы?

Питу насторожился: в те времена, когда патриотизм измерялся на Гревской площади крепостью локтей, подобное предположение казалось ересью.

– Именно так вы и считаете, мой друг, верно? Вы не можете согласиться с тем, что дворяне и священники, которые забирают все и не отдают ничего, – такие же патриоты, как вы?

– Конечно не могу.

– Ошибаетесь, любезный, ошибаетесь. Они патриоты даже в большей степени, и я вам это докажу.

– Ну уж извините, не получится, – возразил Бийо.

– Вы имеете в виду привилегии, ведь верно?

– Вот именно, черт возьми!

– Подождите минутку.

– Да, жду, жду.

– Так вот, Бийо: я ручаюсь, что через три дня самыми большими привилегиями во Франции будет пользоваться тот, у кого ничего нет.

– В таком случае это буду я, – важно проговорил Питу.

– Пожалуй, что и так.

– Почему это? – удивился фермер.

– Послушайте, Бийо, все эти дворяне и духовенство, которых вы обвиняете в эгоизме, охвачены теперь приступом патриотизма, пронесшимся по всей Франции. Сейчас они собрались в кучу, словно бараны на краю рва, они колеблются, и самый решительный прыгнет послезавтра или завтра, а быть может, и сегодня вечером. А за ним – и все остальные.

– Что вы хотите этим сказать, господин Жильбер?

– Я хочу сказать, что феодальные сеньоры, отказавшись от привилегий, освободят крестьян; землевладельцы перестанут взимать аренду, дворяне – владельцы голубятен отпустят на свободу всех голубей.

– Неужели вы думаете, что они это сделают? – вскричал изумленный Питу.

– Но это же будет настоящая свобода! – просияв, воскликнул Бийо.

– А что мы станем делать, когда окажемся на свободе?

– Как это? – несколько смутившись, проговорил Бийо. – Что мы станем делать? Там будет видно.

– Вот то-то оно и есть! – вскричал Жильбер. – Там будет видно!

Он помрачнел, встал, молча походил по кабинету, затем подошел к арендатору, сжал его мозолистую руку и чуть ли не с угрозой проговорил:

– Да, там будет видно. Увидим – и ты, и я, и он. Именно об этом я и размышлял, когда ты удивился моему хладнокровию.

– Вы меня пугаете. Неужто народ, который ради общего блага объединился, сплотился, наводит вас на мрачные мысли, господин Жильбер?

Тот пожал плечами.

– Тогда что же скажете вы сами, – продолжал настаивать Бийо, – если сомневаетесь даже после того, как все приготовили в Старом Свете и дали свободу Новому?

– Бийо, – ответил Жильбер. – ты, сам того не подозревая, произнес слова, в которых таится загадка. Впервые их произнес Лафайет, и с тех пор никто, включая и его самого, так и не понял их смысла. Да, мы действительно дали свободу Новому Свету.

– Мы, французы. Это здорово.

– Здорово, но стоить это будет недешево, – печально возразил Жильбер.

– Вот еще! Деньги израсходованы, по счету уплачено, – весело проговорил Бийо. – Чуть-чуть золота, много крови, и долг погашен.

– Слепец! – воскликнул Жильбер. – Слепец, который в этой заре на Западе не видит, увы, зародыш нашей полной гибели. Как я могу кого-то обвинять, когда сам видел свободу не больше, чем кто-либо другой? Свобода Нового Света – вот чего я боюсь, Бийо, – это крах Старого Света.

– Rerum novus nascitur ordo[340], – с горячим революционным апломбом ввернул Питу.

– Молчи, дитя, – цыкнул на него Жильбер.

– Разве победить англичан труднее, чем успокоить французов? – спросил Бийо.

– Новый Свет, – начал Жильбер, – это, если можно так выразиться, чистый лист бумаги, совершенно нетронутая страна. Законов там нет, но нет и злоупотреблений, идей нет, но нет и предрассудков. Во Франции на тридцати тысячах квадратных лье живут тридцать миллионов человек, и если землю разделить между всеми поровну, то каждому достанется кусочек, на котором он с трудом сможет поставить колыбель и вырыть могилу. Там, в Америке, на двухстах тысячах квадратных лье живут три миллиона человек, границы там – идеальные: не с другими странами, а с морем, то есть с бесконечностью. На этих двухстах тысячах квадратных лье – тысяча лье судоходных рек, девственные леса, бог знает насколько простирающиеся вглубь, – короче, все, что нужно для жизни, цивилизации и будущего. Ах, Бийо, как это просто, когда тебя зовут Лафайет и ты привык орудовать шпагой, когда тебя