Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

После поездки короля в Париж она видела Жильбера лишь мельком.

Впрочем, один раз она встретила его в передней королевских покоев.

Он низко ей поклонился, и она начала разговор первой:

– Добрый день, сударь. Идете к королю?

И добавила с несколько насмешливой улыбкой:

– Как советник или как врач?

– Как врач, государыня, – ответил Жильбер. – Мне сегодня велено явиться.

Королева знаком приказала Жильберу следовать за ней. Он не стал спорить.

Они вошли в небольшую гостиную, соседствующую со спальней короля.

– Вот видите, сударь, – начала королева, – вы меня обманули: когда мы обсуждали поездку короля в Париж, вы уверяли, что его величеству не грозит никакая опасность.

– Обманул? – с удивлением спросил Жильбер.

– Ну конечно. Разве в его величество не стреляли?

– Да кто вам сказал, государыня?

– Об этом, сударь, говорят все, и в первую очередь те, кто видел, как бедная женщина упала чуть ли не под колеса королевской кареты. Кто говорит? Господин де Бово, господин д’ Эстен, которые видели ваш изодранный кафтан и продырявленное жабо.

– Государыня!

– Пуля, которая вас, сударь, лишь задела, могла убить короля, как сразила эту несчастную женщину; в конце концов, убийцы хотели прикончить не вас и не ее.

– Я не думаю, что это было предумышленное преступление, государыня, – неуверенно возразил Жильбер.

– Вы не думаете, а вот я думаю, – отрезала королева, пристально глядя на Жильбера.

– Даже если это и преступление, обвинять в нем народ нельзя.

Взгляд королевы стал еще пристальнее.

– А кого же в нем обвинять? – осведомилась она.

– Государыня, – покачав головой, отвечал Жильбер, – я уже некоторое время наблюдаю за народом и изучаю его. Так вот, если в революционном порыве народ прибегает к убийству, он делает это голыми руками, он похож тогда на разъяренного тигра или льва. Ведь тигр или лев ничем не пользуется, не прибегает к какому-либо орудию, посредством которого сражает жертву; они проливают кровь ради самого кровопролития, им нравится вонзать в жертву зубы и когти.

– Свидетельством этому – Фулон и Бертье, не так ли? Но разве Флесселя не застрелили из пистолета? Во всяком случае, мне так говорили, однако, быть может, – с иронией продолжала королева, – это не так, ведь вокруг нас, августейших особ, вьется столько льстецов.

– Что касается Флесселя, – ответил Жильбер, – вы не больше, чем я, верите, что его убил народ. Кое-кто был заинтересован в его гибели.

Королева подумала и проговорила:

– Да, это не исключено.

– В таком случае… – произнес Жильбер с поклоном, словно спрашивая, не хочет ли королева сказать ему еще что-нибудь.

– Я все поняла, сударь, – ответила та, удерживая Жильбера мягким, почти дружеским жестом. – Как бы то ни было, позвольте сказать вам, что вы никогда не сможете с помощью своей науки спасти короля столь успешно, как вам удалось это сделать три дня назад с помощью собственного тела.

Жильбер поклонился еще раз.

Однако поскольку королева не двинулась с места, он не ушел.

– Мне следовало повидаться с вами раньше, – помедлив, проговорила она.

– Я просто был не нужен вашему величеству, – отозвался Жильбер.

– А вы скромны.

– Хотелось бы, чтобы это было не так, государыня.

– Почему?

– Будучи менее скромен, я был бы менее робок и, следовательно, мог бы лучше служить своим друзьям и вредить врагам.

– Почему вы говорите «своим друзьям» и не говорите «своим врагам»?

– Потому что у меня нет врагов. Вернее, потому, что я не признаю, что они у меня есть.

Королева с удивлением взглянула на Жильбера.

– Я хочу сказать, – продолжал он, – что мои враги – это лишь те, кто меня ненавидит; сам же я ни к кому не испытываю ненависти.

– Отчего же?

– Оттого, государыня, что никого больше не люблю.

– Вы честолюбец, господин Жильбер?

– Когда-то хотел стать им, ваше величество.

– И?..

– И эта страсть ушла из моего сердца так же, как другие.

– И все же одна страсть у вас осталась, – с тонкой насмешкой заметила королева.

– Осталась, ваше величество? Какая же, господи?

– Это… патриотизм.

Жильбер с поклоном ответил:

– Вот тут вы правы. Я люблю родину и готов ради нее на любые жертвы.

– Увы! – очаровательно вздохнула королева с какой-то смутной грустью. – Ведь были же времена, когда истый француз ни за что не выразил бы эту мысль в тех словах, которые употребили вы.

– Что ваше величество хочет этим сказать? – с почтением осведомился Жильбер.

– Хочу сказать, сударь, что во времена, о которых я говорю, невозможно было любить родину, не испытывая в то же время любви к королю и королеве.

Жильбер зарделся и отвесил поклон, почувствовав в сердце нечто вроде удара электрического тока, который всегда исходил от королевы в минуты доверительных бесед.

– Вы не ответили, сударь, – сказала она.

– Государыня, – ответил Жильбер, – я беру на себя смелость считать, что люблю монархию более, чем кто бы то ни было.

– Разве в наше время, сударь, достаточно сказать что-нибудь, не подкрепляя свои слова действием?

– Государыня, – удивился Жильбер, – поверьте: все, что прикажут ваши величества, я…

– Сделаете, не так ли?

– Безусловно, ваше величество.

– И таким образом, – продолжала королева, невольно приняв свой обычный высокомерный тон, – лишь выполните свой долг.

– Ваше величество…

– Господь, сделавший королей всемогущими, – гнула свое Мария-Антуанетта, – освободил их от обязанности испытывать признательность по отношению к тем, кто просто выполняет свой долг.

– Увы, ваше величество, увы, – отозвался Жильбер. – Близится время, когда ваши слуги будут заслуживать больше, нежели просто признательность, если захотят выполнить свой долг.

– Что вы имеете в виду, сударь?

– Ваше величество, в наше время, время беспорядка и разрушений, вы будете напрасно искать друзей там, где привыкли обычно находить слуг. Молитесь, государыня, молитесь Богу, чтобы Он ниспослал вам других слуг, других помощников и друзей, чем те, что у вас были.

– Вы знаете таких?

– Знаю, ваше величество.

– Так укажите же их.

– Обратите внимание, ваше величество: еще вчера я ведь был вашим врагом.

– Врагом? Почему же?

– Потому что вы велели посадить меня в тюрьму.

– А сегодня?

– А сегодня, ваше величество, – с поклоном ответил Жильбер, – я ваш слуга.

– И с какой целью?

– Ваше величество!..

– Да, с какой целью вы стали моим слугой? Ведь вам, сударь, не свойственно так поспешно менять мнения, убеждения и привязанности. Вы ревниво храните свои воспоминания, господин Жильбер, вы знаете, как не дать погаснуть жажде мщения. Так скажите же, почему вы так быстро изменились?

– Ваше величество, вы только что упрекали меня, что я слишком сильно люблю родину.

– Любовь не бывает слишком сильной, сударь, весь вопрос лишь в том, какой любовью ты любишь. Я люблю свою родину. – (Жильбер улыбнулся.) – Нет, сударь, поймите меня правильно: моя родина – Франция, таков мой выбор. Я по крови – немка, но сердцем француженка. Я люблю Францию, но люблю ее, любя короля и благоговея перед Господом, вручившим нам корону. А вы, сударь?

– Я, ваше величество?

– Да, вы. Я ведь все правильно понимаю, не так ли? Вы – другое дело, вы любите Францию исключительно ради нее самой.

– Ваше величество, – поклонившись, отвечал Жильбер, – я проявил бы неуважение к вам, если бы не был откровенен.

– Какое ужасное время! – вскричала королева. – Люди, считающие себя порядочными, разделяют два понятия, которые всегда должны идти вместе, – Францию и короля. Разве один из ваших поэтов не написал трагедию, где у королевы, которая лишилась всего, спрашивают: «Что же у вас осталось?» И она отвечает: «У меня, как у Медеи, осталась сама я[349], и мы еще посмотрим».

И королева в гневе вышла из гостиной, оставив Жильбера в крайнем изумлении.

Эта вспышка приоткрыла перед ним уголок завесы, за которой зрела контрреволюция.

«Понятно, – входя к королю, подумал Жильбер, – королева что-то замышляет».

«Что ж, – подумала королева, возвращаясь к себе, – с этим человеком решительно ничего нельзя поделать. У него есть сила, но нет преданности».

Бедные монархи, для которых слово «преданность» – синоним слова «раболепство»!

Глава XVI

Что замышляла королева

Повидавшись с королем, который был настолько же спокоен, насколько