Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– И он взял у них деньги?

– Еще бы! Деньги у аристократов нужно брать всегда. Но только он сказал: «Добрый патриот не предает нацию ради денег».

– Да, – прошептал Бийо, – он предает своих хозяев, и только. Знаешь, Питу, этот твой господин Сен-Жан, по-моему, большой проходимец.

– Возможно, но это не важно: господина Бертье поймают точно так же, как поймали мэтра Фулона, и их обоих рядышком повесят. Хорошенькие рожи они скорчат, когда будут глядеть друг на друга, а?

– А почему их должны повесить? – осведомился Бийо.

– Да потому что они негодяи, я их терпеть не могу.

– Но ведь господин Бертье бывал у нас на ферме, пил у нас молоко, когда объезжал Иль-де-Франс, прислал Катрин из Парижа золотые сережки. О нет, нет, его не повесят.

– Вот еще! – злобно воскликнул Питу. – Да это ж аристократ, соблазнитель!

Бийо с удивлением уставился на Питу. Под его взглядом тот невольно покраснел до корней волос.

Внезапно почтенный арендатор увидел г-на Байи, возвращавшегося после совещания к себе в кабинет, и, бросившись к нему, сообщил свежие новости.

Теперь уже недоверие выразил г-н Байи.

– Фулон? – воскликнул он. – Глупости!

– Да вот же Питу, господин мэр, он сам его видел, – принялся убеждать арендатор.

– Видел, господин мэр, – подтвердил Питу, прижав руку к груди и отвешивая поклон.

И он рассказал Байи все, что перед этим поведал фермеру.

Бедняга Байи побледнел: он понял весь размер катастрофы.

– И господин Аклок послал его сюда? – пролепетал он.

– Да, господин мэр.

– Но каким образом?

– О, не беспокойтесь, – сказал Питу, неверно истолковав тревогу Байи, – у пленника надежная охрана, по дороге его не похитят.

– Дай бог, чтобы похитили, – прошептал Байи.

Затем, повернувшись к Питу, он добавил:

– Вы сказали: «надежная охрана». Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду народ.

– Народ?

– Там более двадцати тысяч человек, не считая женщин, – торжествующе объявил Питу.

– Несчастный! – вскричал Байи. – Господа! Господа выборщики!

С помощью пронзительных, отчаянных криков он собрал вокруг себя всех участников заседания.

Пока звучал его рассказ, вокруг слышались лишь испуганные возгласы.

Он закончил, и в наступившей страшной тишине внезапно послышался неясный отдаленный шум, который, проникая сквозь стены ратуши, напоминал гул крови в ушах, какой бывает при сильной головной боли.

– Что это? – спросил кто-то из выборщиков.

– Шум толпы, черт возьми, – отозвался другой.

Вдруг на площадь вылетела карета и остановилась перед ратушей; двое вооруженных людей вывели из нее третьего – бледного и дрожащего.

За каретой под предводительством страшно запыхавшегося Сен-Жана бежала сотня молодых людей в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, отличавшихся нездоровым цветом лица и горящими глазами.

Передвигаясь почти с тою же быстротой, что и карета, они выкрикивали:

– Фулон! Фулон!

Однако двое вооруженных людей успели все же втолкнуть Фулона в ратушу и запереть двери, оставив за ними охрипших крикунов.

– Все-таки добрались, – обратился один из сопровождавших к выборщикам, столпившимся на верхних ступенях лестницы. – Проклятье! Это было нелегко!

– Господа, господа! – воскликнул трепещущий Фулон. – Спасите меня.

– Ах, сударь, – со вздохом отвечал Байи, – вы очень провинились.

– Но, сударь, – еще более встревоженно продолжал Фулон, – я надеюсь, правосудие встанет на мою защиту?

Шум за дверьми усилился.

– Спрячьте его поскорее, – крикнул Байи людям, стоявшим вокруг Фулона, – или…

Он повернулся к Фулону.

– Послушайте, – проговорил он, – положение слишком серьезное, нам некогда заниматься разговорами. Если еще не поздно, быть может, вы рискнете убежать через задние двери ратуши?

– О нет! – вскричал Фулон. – Меня узнают и растерзают!

– Значит, вы предпочитаете остаться с нами? Я и эти люди сделаем все, что в человеческих силах, чтобы вас защитить. Не так ли, господа?

– Обещаем! – в один голос подтвердили выборщики.

– Лучше я останусь с вами. Не покидайте меня, господа.

– Я же говорю, сударь, – с достоинством повторил Байи, – мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы вас спасти.

В этот миг на площади послышался могучий ропот, разнесшийся во все стороны и проникший через открытые окна в ратушу.

– Слышите? Слышите? – пробормотал побелевший Фулон.

Грозно ревущая толпа хлынула к ратуше изо всех примыкающих к ней улочек и в первую очередь с набережной Пельтье и улицы Ваннери.

Байи подошел к окну.

Тысячи глаз, равно как ножи, пики, косы и мушкеты, сверкали на солнце. Не прошло и десяти минут, как широкая площадь оказалась забитой людьми. Это был кортеж Фулона, о котором говорил Питу и который разросся за счет зевак, что, заслышав шум, отовсюду сбегались на Гревскую площадь.

И все эти люди, а было их там свыше двадцати тысяч, кричали:

– Фулон! Фулон!

Сотня юнцов, бежавших за каретой, указывала ревущей толпе на дверь, за которою скрылся Фулон. Дверь тут же подверглась штурму: на нее посыпались удары ног, прикладов и просто палок.

Внезапно дверь распахнулась.

В ней показались охранявшие ратушу солдаты: они стали наступать на осаждавших, и те, пятясь перед штыками, не успев оправиться от первого испуга, очистили перед зданием обширное пространство.

Не теряя самообладания, солдаты заняли позицию на ступенях ратуши.

Офицеры не стали угрожать толпе, а принялись ее уговаривать и урезонивать всяческими обещаниями.

Байи потерял голову. Несчастный астроном впервые столкнулся лицом к лицу с народным возмущением.

– Что делать? – спрашивал он у выборщиков. – Что же делать?

– Судить Фулона, – послышались голоса.

– Когда вам грозит толпа, это не суд, – ответил Байи.

– Вот черт! – воскликнул Бийо. – Сколько у вас солдат охраны?

– И двух сотен не наберется.

– Значит, требуется подкрепление.

– Ах, если бы дать знать господину де Лафайету! – воскликнул Байи.

– Так дайте ему знать.

– Но кто это сделает? Кто сможет пробраться через такое море людей?

– Я, – проговорил Бийо.

И тут же двинулся к выходу.

Байи остановил его.

– Безумец, – сказал он, – взгляните на этот океан. Вас захлестнет первая же волна. Если вы хотите добраться до господина де Лафайета, обходите толпу сзади, но я за вас не отвечаю. Ступайте.

– Ладно, – просто ответил Бийо и стрелой бросился прочь от ратуши.

Глава XI

Тесть

Тем временем, как обычно бывает в таких случаях, по толпе поползли слухи, и она стала распаляться все сильнее и сильнее. Ею двигала уже не ненависть, а отвращение, люди уже не угрожали, а просто бесились от ярости.

Крики «Долой Фулона!» и «Смерть Фулону!» летели словно смертоносные ядра; все увеличивающаяся толпа уже начала теснить солдат охраны.

Повсюду стали слышны призывы к насилию.

Угрозы раздавались уже в адрес не только Фулона, но и выборщиков, которые его защищали.

– Они позволили пленнику сбежать, – говорили одни.

– Войдем в ратушу, – предлагали другие.

– Подожжем ратушу!

– Вперед! Вперед!

Байи понял, что у него остался лишь один выход, так как подмога от Лафайета все не шла.

Выборщики спустились в толпу и принялись уговаривать наиболее горячих ее представителей.

– Фулон! Фулон!

Этот крик, этот вой разъяренной людской стихии не смолкал.

Люди начали готовиться к штурму, которого стены ратуши не выдержали бы.

– Сударь, – обратился Байи к Фулону, – если вы не покажетесь толпе, эти люди решат, что мы позволили вам бежать. Они взломают дверь, ворвутся сюда, увидят вас, и тогда я уже ни за что не отвечаю.

– Никогда не думал, что меня ненавидят до такой степени, – бессильно свесив руки, проговорил Фулон.

Опираясь на плечо Байи, он доплелся до окна.

При виде его раздался ужасающий крик. В одно мгновение солдаты были смяты, двери сорваны, людской поток разлился по лестницам, коридорам и залам.

Байи выставил вокруг пленника оставшихся в его распоряжении солдат и принялся уговаривать толпу.

Ему хотелось внушить этим людям, что убийство может порой быть объяснимым, но оправданным – никогда.

Рискуя собственной жизнью, прикладывая неимоверные усилия, он наконец вроде бы добился своего.

– Ладно, – согласились нападавшие, – пусть его судят, но потом пусть повесят.

Дебаты дошли как раз до этой точки, когда в ратушу прибыл г-н де Лафайет, приведенный Бийо.

Его трехцветный султан, один из первых, появившихся в Париже, заставил шум смолкнуть, а гнев – утихнуть.