Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

И она удалилась к себе в покои. В передней она застала Андреа: та не ложилась спать и, стоя почтительно, ожидала королеву.

Мария-Антуанетта не удержалась и протянула Андреа руку.

– Только что я поблагодарила вашего деверя Жоржа, графиня, – сказала она. – Я велела ему передать мою признательность вашему мужу, и вас я также благодарю.

Андреа присела в реверансе и посторонилась, чтобы пропустить королеву, которая проследовала к себе в спальню.

Королева не пригласила ее с собой: Марию-Антуанетту угнетала эта преданность, которая уже не была согрета любовью, но, несмотря ни на что, готова была сопровождать ее до гроба.

Итак, в три часа ночи, как мы уже сказали, все стихло.

Жильбер вышел из замка с г-ном де Лафайетом, который провел в седле двенадцать часов и умирал от усталости; у дверей они столкнулись с Бийо, пришедшим с Национальной гвардией; Бийо видел, как ускакал Жильбер, и, подумав, что он может пригодиться доктору в Версале, поспешил за ним, как пес за хозяином.

Как мы уже сказали, в три часа все кругом стихло. Даже Национальное собрание разошлось, успокоенное рапортами приставов. Можно было надеяться, что до утра все будет спокойно.

Но не тут-то было.

Во время всех народных движений, ведущих к революциям, наступают такие передышки, когда кажется, что все уже позади и отныне можно спать спокойно.

Но это заблуждение.

За спинами тех, кто производит первые движения, прячутся те, кто ждет этих первых движений, ждет, когда передовой отряд удалится на покой, не желая идти дальше – быть может, от усталости, а то и удовлетворясь достигнутым.

И тогда эти невидимки, таинственные носители пагубных страстей, крадутся в потемках, возобновляют движение с того самого места, на котором оно застыло, и, толкая колесницу все дальше и дальше, к самому краю, готовят пробуждение тем, которые проторили им дорогу и улеглись спать на полпути, полагая, что главное уже сделано и цель достигнута.

На эту ночь пало два совершенно различных потрясения, произведенных двумя войсками: одно из них прибыло в Версаль вечером, другое – ночью.

Первое привел голод – оно просило хлеба.

Второе привела ненависть – оно требовало мщения.

Мы знаем, кто привел первое войско, – то были Майар и Лафайет.

Но кто же возглавил второе? История об этом умалчивает. Однако предание вопреки истории называет нам имена.

Марат!

Мы знаем его, мы видели, как он пытался удержать народ на площади Людовика Пятнадцатого во время празднеств по случаю бракосочетания Марии-Антуанетты. Мы видели его на Ратушной площади, где он увлекал сограждан к Бастилии.

И наконец, мы видим, как он крадется во тьме, подобно волку, рыщущему вокруг стада овец в ожидании, когда уснут пастухи и можно будет рискнуть на кровавое дело.

Верьер!

Этого мы называем впервые. Безобразный карлик, омерзительный горбун на чрезмерно длинных ногах, при каждой буре, до самого дна сотрясавшей общество, этот кровавый гном выплывал наверх вместе с пеной и баламутил поверхность; дважды или трижды в самые ужасные времена он проследовал по Парижу верхом на черном коне, подобно апокалиптическому всаднику или одному из тех невообразимых дьяволов, что рождались под карандашом Калло[354], чтобы искушать святого Антония.

Однажды в политическом клубе он вскочил на стол и принялся изрыгать на Дантона угрозы и обвинения. Популярность героя 2 сентября к тому времени уже пошатнулась. Слыша ядовитые нападки, Дантон почувствовал, что погиб – погиб, как лев, заметивший у самых своих губ омерзительную голову змеи. Он огляделся, ища не то оружия, не то поддержки. К счастью, он заметил другого горбуна. Тут же он подхватил его под мышки, поднял и поставил на стол лицом к лицу со своим обвинителем.

– Друг мой, – произнес он, – ответьте этому господину, передаю вам слово.

Все расхохотались, и Дантон был спасен.

По крайней мере, в тот раз гроза миновала.

Итак, предание уверяет, что это были Марат, Верьер – и с ними некто третий.

Герцог д’Эгийон.

Герцог д’Эгийон, заклятый враг королевы.

Герцог д’Эгийон в женском платье.

Кто это говорит? Да все на свете.

Аббат Делиль и аббат Мори, два аббата, столь мало схожие между собой.

Первому из них приписывают знаменитое двустишие:

В обличье мужа – негодяй,

В обличье женщины – убийца.

Что до аббата Мори, тут дело другое.

Спустя две недели после описываемых событий герцог д’Эгийон повстречался с ним на террасе клуба фельянов[355] и пожелал втянуть его в разговор.

– Иди своей дорогой, шлюха, – отрезал аббат Мори.

И величественно удалился.

Итак, если верить молве, эти трое прибыли в Версаль в четвертом часу утра.

Они вели за собой второе войско, о котором мы упоминали.

Состояло оно из людей, которые приходят следом за теми, кто сражается за победу.

Эти же приходят, чтобы грабить и убивать.

В Бастилии им удалось кое-кого убить, но грабить там было некого.

Зато в Версале можно было наверстать упущенное.

В половине шестого утра спящий дворец содрогнулся.

На Мраморном дворе прогрохотал выстрел.

У ограды внезапно возникло человек пятьсот-шестьсот; подстрекая, воодушевляя, подталкивая друг друга, они штурмом взяли решетку – кто перемахнул через нее, а кто и проломил.

Тогда-то часовой и выстрелил: то был сигнал тревоги.

Один из нападавших упал замертво, и тело его простерлось на мостовой.

Выстрел рассек толпу грабителей, которые соблазнялись дворцовой утварью, а может быть – кто знает? – и королевской короной.

Толпа раскололась надвое, словно разрубленная огромным топором.

Одна половина ринулась громить покои королевы, другая – наверх, к капелле, туда, где были покои короля.

Последуем вначале за теми, что идут к королю.

Видели ли вы, как поднимается вода во время прилива? Вот так поднимается и людская волна, с тою только разницей, что она все время катится вперед и никогда не отступает.

Вся охрана короля состояла в тот миг из часового у дверей и офицера, который поспешно выбежал из передней, вооружась алебардой, которую он только что вырвал из рук у перепуганного швейцарца.

– Кто идет? – окликнул часовой. – Кто идет?

Но ответа не последовало, а людская волна все прибывала; тогда он в третий раз крикнул: «Кто идет?» – и прицелился.

Офицер понял, что последует за выстрелом, прозвучавшим в дворцовых покоях; он отвел ружье, бросился навстречу нападающим и алебардой преградил им дорогу, повернув ее поперек лестницы.

– Господа! Господа! – вскричал он. – О чем вы просите? Что вам угодно?

– Ничего, ничего. – отвечало несколько глумливых голосов, – пропустите-ка нас поскорей, мы добрые друзья его величества.

– Вы добрые друзья его величества, но вы несете ему войну.

На эти слова ответа не последовало. Послышался зловещий смешок, и ничего более.

Один из нападавших вцепился в рукоять алебарды, но офицер не отпускал ее. Негодяй укусил его за руку, чтобы разжать ему пальцы.

Офицер вырвал алебарду из рук противника, ухватил дубовую рукоять обеими руками, расставив их на ширине двух футов, и изо всех сил обрушил алебарду на голову врага, проломив ему череп.

Удар был настолько силен, что рукоять алебарды раскололась надвое.

У офицера оказалось два оружия вместо одного: дубинка и кинжал. С силой вращая дубинкой, он в то же время делал выпады кинжалом. Тем временем часовой отворил дверь в переднюю и позвал на помощь.

Выбежало с полдюжины гвардейцев.

– Господа, господа, – воззвал часовой, – на помощь господину де Шарни, на помощь!

Сабли вылетели из ножен, на миг блеснули в свете люстры, горевшей над лестницей, и врезались в ряды нападавших слева и справа от Шарни.

Раздались крики боли, брызнула кровь, людской поток, взвихрившись, отхлынул вниз, оставляя на милость противника красные скользкие ступени.

Дверь в передней в третий раз захлопнулась, и часовой крикнул:

– Господа, войдите, это приказ короля.

Гвардейцы воспользовались смятением в рядах осаждавших. Они бросились к двери. Шарни вошел последний. Дверь за ним захлопнулась, и два массивных засова скользнули в предназначенные для них скобы.

На дверь разом обрушилась тысяча ударов, но защитники забаррикадировали ее банкетками, столами, табуретами. Дверь могла выдержать минут десять.

Десять минут! За это время подоспеет подкрепление.