Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Да что вы! – скромно запротестовал Питу.

– Почему же ты никогда не отвечал мне так бойко, покуда жил у меня в доме?

– Потому, господин аббат, что, когда я жил у вас в доме, вы превращали меня в тупицу; потому что от вашего деспотизма у меня отшибало память и разумение, а от свободы они ожили. Да, от свободы, понимаете? – вскинув голову, настойчиво повторил Питу.

– От свободы! Ах ты, прохвост!

– Господин аббат, – проговорил Питу тоном, в котором слышалось предупреждение, не лишенное оттенка угрозы, – господин аббат, не оскорбляйте меня. Contumelia non argumentum, сказал один оратор, – оскорбление не довод.

– Сдается мне, что этот бездельник, – вскричал возмущенный аббат, – воображает, будто я нуждаюсь в том, чтобы он переводил для меня свою латынь!

– Это не моя латынь, господин аббат, это латынь Цицерона, то есть человека, который, несомненно, нашел бы в вашей речи не меньше варваризмов, чем вы в моей.

– Надеюсь, ты не претендуешь на то, что я вступлю с тобой в диспут? – отрезал аббат Фортье, потрясенный до глубины души.

– А почему бы и не вступить, если дискуссия проливает свет, abstrusum versis silicum[374].

– Однако! – вскричал аббат Фортье. – Однако! Негодяй явно прошел выучку у революционеров.

– Да нет же. Вы сами утверждаете, что революционеры – глупцы и невежды.

– Утверждаю.

– Значит, вы делаете ложное умозаключение, господин аббат, и ваш силлогизм никуда не годится.

– Никуда не годится? Мой силлогизм не годится?

– Разумеется, господин аббат: Питу рассуждает и говорит хорошо, Питу прошел выучку у революционеров, следовательно революционеры рассуждают и говорят хорошо. Это же очевидно.

– Скотина! Олух! Тупица!

– Не осыпайте меня бранными словами, господин аббат. Objurgatio imbellem animum arguit – гнев свидетельствует о слабости.

Аббат пожал плечами.

– Отвечайте же, – настаивал Питу.

– Ты уверяешь, что революционеры хорошо рассуждают и хорошо говорят. Ну-ка, назови мне хоть одного из этих негодяев, хоть одного, кто умеет читать и писать.

– Я! – без опаски отвечал Питу.

– Читать, пожалуй, но все-таки писать ты не умеешь.

– Писать? – переспросил Питу.

– Да, писать без словаря.

– Умею.

– Хочешь биться об заклад, что не напишешь под мою диктовку и страницы без четырех ошибок?

– А хотите биться об заклад, что не напишете под мою диктовку и полстранички без двух ошибок?

– Ну, знаешь ли!

– Давайте попробуем. Я подыщу вам побольше причастий да возвратных глаголов. Приправлю погуще всякими «что» и «чтобы» и выиграю заклад.

– Было бы у меня на это время… – усмехнулся аббат.

– Вы проиграете.

– Питу, Питу, помнишь пословицу: Pitoueus Angelus asinus est[375].

– Ну, пословицу можно подобрать на кого угодно. Знаете, какую пословицу напели мне по дороге сюда камыши Вюалы?

– Не знаю, но любопытно было бы узнать, господин Мидас[376].

– Fortierus abbas forte fortis.

– Сударь! – возмутился аббат.

– Что в вольном переводе означает: «Аббат Фортье не самый надежный форт».

– К счастью, – возразил аббат, – обвинить – это еще не все; нужно привести доказательства.

– Увы, господин аббат, это не составляет труда. Ну-с, чему вы обучаете своих питомцев?

– Однако…

– Следите за ходом моих рассуждений. Чему вы обучаете ваших питомцев?

– Тому, что сам знаю.

– Хорошо. Запомните, вы сказали: тому, что сам знаю.

– Да, именно тому, что сам знаю, – подтвердил аббат уже не столь уверенно: он предчувствовал, что за время своей отлучки его странный оппонент изучил неведомые приемы борьбы. – Да, так я и сказал, что дальше?

– Ну, положим, вы излагаете ученикам то, что сами знаете; ладно, а что вы знаете?

– Латынь, французский, греческий, историю, географию, арифметику, алгебру, астрономию, ботанику, нумизматику.

– Еще что-нибудь? – спросил Питу.

– Не…

– Вспоминайте, вспоминайте.

– Рисование.

– Продолжайте.

– Архитектуру.

– Продолжайте.

– Механику.

– Это отрасль математики, но не беда, пойдем дальше.

– Вот как! Ну и к чему ты клонишь?

– Да это же ясно как день: вы мне весьма подробно перечислили сейчас все, что вы знаете, а теперь перечислите то, чего вы не знаете.

Аббат содрогнулся.

– А, – продолжал Питу, – вижу, что для этого вам требуется моя помощь; вы не знаете ни немецкого, ни еврейского, ни арабского, ни санскрита – четырех основных языков. Уж не говорю о второстепенных, коим нет числа. Вы не знаете естествознания, химии, физики.

– Господин Питу…

– Не перебивайте! Не знаете физики, прямолинейной тригонометрии; вы несведущи в медицине, не имеете понятия об акустике, о навигации, не разбираетесь в гимнастической науке…

– Как ты сказал?

– В гимнастической, из греческого gymnasticus, от греческого же gymnos, что значит «нагой», поскольку атлеты упражнялись нагими.

– Между прочим, я же тебя этому и научил, – воскликнул аббат, почти утешившись в победе над ним его же ученика.

– Это верно.

– Хорошо хоть, что ты это признаешь.

– С благодарностью признаю, господин аббат. Итак, мы говорили о том, чего вы не знаете…

– Довольно! Разумеется, я не знаю больше, чем я знаю.

– Итак, вы признаете, что многие люди знают об этих предметах больше, чем вы?

– Такое возможно.

– Это именно так и есть, и чем больше человек знает, тем больше убеждается в том, что ничего не знает. Так сказал Цицерон.

– Делай заключение.

– Делаю.

– Послушаем твое заключение. Оно, должно быть, здравое.

– Я заключаю, что в силу своего относительного невежества вам следовало бы снисходительней относиться к относительной учености других людей. В этом проявляется двойная добродетель, virtus duplex, какая, если верить тому, что рассказывают, была присуща Фенелону, который, между прочим, знал не меньше вашего; добродетель эта – христианское милосердие и смирение.

Аббат взвыл от ярости.

– Змея! – вскричал он. – Ты змея!

– Ты оскорбляешь меня, но не отвечаешь мне! – как говорил один греческий мудрец. Я сказал бы вам это по-гречески, но только что я сказал почти то же самое по-латыни.

– Что ж, – отвечал аббат, – вот еще один результат революционных теорий.

– Какой?

– Они склонили тебя к убеждению в том, что мы с тобой были равны.

– Но даже если бы они не убедили меня в этом, все равно это не дает вам права на ошибки во французском языке.

– О чем это ты?

– Я говорю, что вы сейчас совершили чудовищную ошибку во французском языке.

– Неужели? Любопытно, и какую же?

– А вот какую. Вы сказали, революционные теории склонили тебя к убеждению в том, что мы с тобой были равны.

– Ну и что?

– То, что «были» – это прошедшее время.

– Да, черт побери.

– А нужно здесь настоящее.

– А! – краснея, промолвил аббат.

– Вы только переведите эту фразу на латынь и сами увидите, что, ставя глагол в прошедшем времени, допускаете вопиющий солецизм.

– Питу! Питу! – возопил аббат, которому подобная эрудиция показалась сверхъестественной. – Питу, какой демон внушает тебе все эти нападки на старика-учителя и на церковь?

– Ах, господин аббат, – возразил Питу, немного смутясь от непритворного отчаяния, прозвучавшего в словах аббата Фортье, – никакой демон ничего мне не внушает, и я на вас не нападаю. Просто вы всегда обращаетесь со мной как с дураком и забываете, что все люди равны.

Аббат вновь рассердился.

– Нет, – сказал он, – никогда я не потерплю, чтобы при мне раздавались такие кощунственные речи. Да разве ты равен человеку, которого шестьдесят лет совершенствовали Господь Бог и труд? Немыслимо, немыслимо!

– Гром и молния! Спросите у генерала Лафайета, провозгласившего права человека.

– Да, подкрепляй свои слова авторитетом дурного подданного своего короля, поджигателя всяческих распрей, предателя!

– Ну, знаете, – рассвирепел Питу, – это генерал-то Лафайет дурной подданный? Это генерал-то Лафайет поджигатель? Это генерал-то Лафайет предатель? Сами вы кощунствуете, господин аббат! Вы что же, три последних месяца в сундуке просидели? Или вы не знаете, что этот дурной подданный – единственный, кто служит королю? Что этот поджигатель – порука гражданского мира? Что этот предатель – лучший из французов?

– О, мог ли я предполагать, – отозвался аббат, – что авторитет короля падет так низко и подобный прохвост, – тут он указал на Питу, – будет уповать на Лафайета, как уповали некогда на Аристида[377] или Фокиона[378].

– Ваше счастье, господин аббат, что народ вас не слышит, – неосторожно заметил Питу.

– А! – торжествуя, вскричал аббат. – Вот