Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

Подобрать четверых рабочих оказалось легко, нашлись желающие, хоть и сложный предстоял переход, но быть в сытости и получить деньги за труд при проходке шурфов привлекло. Согласились, оставив тяжкий труд кайлить и промывать породу с утра до заката за скудные харчи и безденежье на не особо богатых золотом породах, найденных на ключах Олёкмы. Скупились некие новоявленные золотопромышленники на оплату, больше обещания излагали, но и те выдавали мизерными медяками и серебряниками по окончании добычного сезона. Кто уходил от таковых хозяев, к другим переходили, а кто покидал и вовсе горные разработки, разуверившись в обещанных купцами золотых горах, несметных богатствах и зажиточности. Но всё же средь отчаявшихся старателей были и терпеливые, жившие стремлением скрыть при случае найденный самородок, а это и становилось надеждой и смыслом дальнейшей безбедной жизни.

Все четверо рабочих: Никита Огородников, Илья Федусов, Кирилл Парамонов и Пётр Крапивин – старатели, по два года провели на горных разработках, заработав больше мозолей на руках, чем обещанных целковых. Оттого и обрадовались предложению Новицкого пойти с отрядом в новые поиски, знали, купец Сибиряков не обманет, а золото найдут, так к нему в работники и подадутся. Всё ж личность значимая – член городской думы и занимался благотворительностью.

В голове каравана якут. Байбал ехал на олене, на привязи за ним второй с вьюком. Следом Новицкий, с лошадьми гружёнными инструментами и провизией, за ними топограф и геолог, замыкали по цепочке один за другим рабочие. Ружья были у Байбала, Новицкого, Свиридова и Карпухина, они на ремнях через плечи, седоки покачивались в сёдлах, и стволы маячили в такт движению, иной раз цеплялись за ветви деревьев, листву, но это не мешало продвижению.

А перед началом дороги Новицкий заверил с жаром Сибирякова:

– Не сомневайтесь, Михаил Александрович, живота не пожалею, но приложу силы во исполнение вашего наказа и доверенность оправдаю по совести. Не подведу и слово даю твёрдое.

Широко перекрестился, прямо глядя в лицо купцу.

– Рад слышать и не выношу сомнений в том. Себя и команду береги. – Сибиряков поднял руку и махнул ею со словами:

– Помогай вам Бог…

А как отряд двинулся, Сибиряков крестным знамением проводил ездовых, прошептав что-то.

2

– Однаха нада ити до Чара, речка большой, пока солнце до горы, переправиться нада, – наставлял Байбал, оборачиваясь к спутникам.

– Сколько пути до речки? – спросил Новицкий.

– Пока солнце до горы, день однаха.

– Если б местами не мшистая почва с каменьями да заросли, так ход был бы быстрее, а так оно как уж есть. И так, слава богу, темп держим, знать, до Чары чуть боле шести десятков вёрст, – заметил Свиридов.

Где-то на полпути минули озеро, спугнули стаю уток, они с недовольным кряканьем поднялись с воды, сделали круг и снова сели, но уже на другой стороне заводи и поплыли к камышам. Якут назвал озеро Тонгус-Куёль.

Карпухин не мог смолчать и отметил:

– Всем речушкам и рекам в Сибири эвенки и тунгусы с якутами выдумали, а уж этому озеру название точно тунгус какой дал, оно и пристало. Прислушайтесь, каково сочетание – Тонгус!

– Да, названий мудрёных хватает, в век не определить русскому человеку значение каждого слова, – согласился Новицкий.

Пейзаж тайги не особо менялся, однообразен. Тайга, она и есть тайга, с её могучими и не очень хвойными стволами, лиственными деревьями берёз и осины, ольхи и кустарниками, временами скальными выступами и отвесными утёсами, а где и болотами, марями.

Отряд преодолел хребты междуречья Агаран и Чайдак, перешли речку Кыра-Онкучах и где-то через три версты оказались на Чаре. Нашли разлив, где мелководье, переправились. Освободили животных от груза и принялись готовиться к ужину и сну, следовало накормить и напоить лошадей и оленей, благо рядом кормов много, а воды ещё более, особо в ключах, чистая и студёная.

Пока члены отряда разжигали огонь, готовили подстилки из веток к ночлегу, заготовляли сухостой для ночного костра, Байбал проявил сноровку и поймал несколько рыбин. Он словно чудодей, явившись из прибрежных кустов, выложил перед путниками четыре крупных ленка.

– Шибка хороший речка, шибка многа рыба, – улыбался довольный якут и взялся ножом потрошить улов. Делал он это умело, видать, сноровка, приобретённая с годами, научила разделывать не только рыбу, но и разного вида живность. К чему приобщён человек сызмальства, в том и показателен.

Тут же один из рабочих налил воды в котелок, и вскоре рыба определилась для варки супа, добавили белой крупы, посолили, и аромат свежей рыбы смешался с дымом костра.

– Надо ж сорочинское зерно, и в суп и в кашу годно. Наше зерно пшеницы или ржи жевать можно, а об это зубы сотрёшь, только варить надобно, – высказался Парамонов, неспешно помешивая ложкой в котелке варево. – Откель же енто зерно взялось? На Руси издревле оное не выращивалось.

– Не выращивали. С Китая завезли, тамошняя родина белого риса, – пояснил Свиридов. – А в ухе так продукт незаменимый, вкус бульону особый придаёт, навар знатный.

Когда все насытились, нахвалив похлёбку и вкус рыбы, расположились вокруг костра, коего мошка пугалась и не подлетала. Положили пару крупных сухих лесин, их ночью можно подвигать, не дозволяя затухать пламени. Огонь в тайге – это тепло и сторож незаменимый – любой хищник стороной обойдёт, пугается, а потому и не тронет человека.

Кто любитель табака, курили, каждого напрягала неизведанная дорога и что ждёт впереди. Преодолеть нелёгкий путь – это одно, а что оное даст, к чему приведёт? Открыть золото – это не отомкнуть замок амбара, отворить ворота, войти и взять его в сусеке, нет, тут поиск по речкам и их долинам, какой он будет тяжким и длинным или лёгким и быстрым и будет ли оно найдено? Нет пока на то ответа, а оттого и кидает в неизвестность и сомнения. Однако надежды никто в сторону не откидывал, берёг и уповал на везучесть.

Утро второго дня выдалось безоблачным, тёплым, но комарьё не дремало – противно зудели писком и надо было ждать, в какое место воткнёт какой кровопийца свой тонкий хоботок.

– Махонькие, а какие же, твари, кусачие! – возмущался Новицкий, захлестнув ладошкой на шее очередного комара.

– Что ж ты хочешь, Иван Данилович, живут эти твари полтора месяца, оттого и злобу проявляют. За короткую жизнь и спешат жидкой плоти напиться, гнушаться над людьми, – улыбался Свиридов, тоже, как и все, отбиваясь от надоедливых насекомых. – В огонь скорее надо бы пихтовых веток подкинуть – отпугивать дымом окаянных, заморить