Срочное донесение - Иван Максимович Ваганов

Ваня толкнул сержанта в бок и, как давнишнему приятелю, подмигнул: видал, какая у меня мама!

РАЗ НАДО — ИДИ!

На следующее утро Ваня поднялся чуть свет. Осторожно, чтобы не разбудить Натку, оделся и на цыпочках вышел из избы. Сначала он угнал в стадо Буренку и комолого бычка Тришку. Потом убрал из конюшни навоз, сбегал к колодцу за водой, наколол дров и только после этого спустился в подполье, осмотрелся в полутьме и шагнул вперед. На соломе, поверх которой был наброшен старый брезентовый полог, лежал сержант. Если бы Ваня хорошенько присмотрелся, то наверное увидел бы, что лицо сержанта особенно задумчиво, чуть припухшие губы крепко стиснуты и что смотрит он в угол, будто увидел там что-то. Но всего этого Ваня не заметил. Он сделал шаг вперед и прошептал:

— Товарищ сержант, к вам можно или вы еще спите?

— Подходи, брат, не до сна мне. Нога здорово разболелась. Так ноет, так ноет, ну никакого покою. А мне, сам знаешь, некогда болеть. К своим срочно надо пробираться, вот и кумекаю, как быть.

— А что, обязательно сегодня или завтра надо идти? — поинтересовался мальчик.

— Обязательно, — ответил сержант. — Ведь я здесь не просто разгуливал, а фашистские тылы изучал. Приглядывался и присматривался, как ловчее сюда к ним пробраться да и дать им как следует. Не век же нам отступать. Смекаешь?

Ваня кивнул.

— Так-то, браток. В разведке я был. Понимаешь? А разведка — глаза и уши командира. Ждут меня там. Понимаешь? Ждут в полку, в дивизии, все меня ждут. А я не разведчик, а чурка с глазами, лежу вот тут, — сержант поморщился от боли.

— У вас, что, товарищ сержант, секретный приказ какой или пакет? — спросил Ваня.

— Чудак-человек, — болезненно улыбнулся сержант. — Да разве по тылам врага с секретными приказами или пакетами ходят? Эх ты, а еще пионер. У разведчика вот он где, пакет-то, — сержант пошлепал ладонью по своему лбу и с огорчением добавил: — Да вот беда, обезножел я, трудно этот пакет донести. А надо.

— Товарищ сержант, раз надо, давайте я за вас пойду! Дороги тут я почти все знаю. А там, где не знаю, спрошу, — Ваня схватил сержанта за руку, на щеках у него вспыхнул румянец.

Сержант пристально посмотрел на парнишку.

— Не доверяете? — нахмурился Ваня.

— Не в этом дело, браток. Если бы я тебе не доверял, то не пошел бы с тобой. А сейчас не стал бы тебе рассказывать, кто я и куда ходил. Доверяю я тебе и надеюсь на тебя. Но, — сержант обнял мальчика, — опасно, Ванек. Понимаешь, опасно. Передовую перейти — не в огород к тетке Домне слазить. Тут, браток, риск и большой. Дошло?

— Интересно, — обиделся Ваня, — для меня опасно и рискованно, а для вас? Что у вас шапка-невидимка есть?

— Шапки-невидимки нет, а пройти так, чтобы меня враг не видел, обязан. Потому что я солдат и выполняю приказ командира. Солдат рисковать должен. А тебе совсем не обязательно. Да и лет тебе маловато…

— Товарищ сержант, — Ваня оглянулся, посмотрел на люк, не подслушивает ли мать, и зашептал: — Я тебе по секрету скажу. Только, чур, уговор: мамке не говори. Я к партизанам собирался уходить, да не один, а с Витькой Ершовым, с дружком. Так что я тоже почти солдат.

— Это другое дело, — улыбнулся сержант.

— Ну вот, а еще я плавать умею. Любую реку переплыву. И ночью ходить не боюсь. Вот честно! — Ваня прижал ладони к груди, умоляюще посмотрел на сержанта. — Разрешите, я за вас пойду?

— Дай подумать, — уклончиво ответил сержант.

— А чего думать, говорите, что передать командиру, и я пойду. Только бы мама не узнала, — Ваня опять оглянулся на люк.

— Вот ее и надо спросить, — сержант приподнялся на локтях, пристально посмотрел на мальчика.

— Маму спросите? Да вы что, товарищ сержант? Даже не думайте? Она, знаете, какая у нас? И слушать не будет. Только зашумит, а потом скажет: я тебя на веревку привяжу, ты у меня из ограды не выйдешь. Вот она какая. А вы — у мамы спросить…

— Мы-ы, — промычал сержант, закрыл глаза и улыбнулся: — Мамы, наверное, все такие…

— Не, у Витьки Ершова не такая. Она ему ничего, ну совсем ничего не запрещает! А моя…

Сзади раздался стук, Ваня осекся и быстро оглянулся. Крышка люка откинулась, в подполье ворвался пучок света, вслед за ним спустилась и мать. Она захлопнула крышку, огляделась в полутьме, а когда глаза привыкли к сумраку, подошла к сыну, положила на его плечо ладонь и вполголоса сказала:

— Вы говорите очень громко, осторожнее надо себя вести. Это первое. И второе. Привязывать тебя на веревку я не собираюсь, держать взаперти тоже не буду. Но и ходить дальше своего села тоже никуда не разрешу. Вон что кругом делается. В Ивановке вчера фашисты двух мальчишек застрелили. В Погорелке вот такого же, как ты, повесили. И за что бы вы думали, — мать внимательно посмотрела на сержанта, — обойму патронов у него за пазухой нашли. Ну, и подняли шум, партизан — да и все. А раз партизан, то голову в петлю — и делу конец. А ты: «Давай, я пойду». Даже не мечтай. Никуда ты не пойдешь.

— Ты же, мама, ничего не знаешь, а говоришь. Товарища сержанта целая армия ждет, а ты «не пойдешь». А кто пойдет? Товарищ сержант не может. А армия ждет. Ну, и еще нашим надо сказать, что немцы аэродром в Погорелке строят.

— Верно, об этом в первую очередь надо доложить, — задумчиво произнес сержант. — Три дня мы пролежали у Погорелки, следили за строительством аэродрома.

— А мы с Витькой Ершовым и ребятами два раза туда бегали, — перебил сержанта Ваня, — сколько там народу, просто ужас! Кто лес рубит, кто пни выкапывает. Ямы роют, дома строят и эту… как ее… взлетную дорожку. Витька говорит, по ней в ряд два самолета побегут и враз поднимутся.

— Пожалуй, твой Витька прав. Одновременно могут взлететь не только два самолета, а больше. Взлетных-то дорожек строится три. По всем признакам, аэродром этот для бомбардировщиков. А это значит — каждый день полеты, каждый день бомбежка наших городов, сел, да и передовой не поздоровится. Разбомбить бы его надо, да вот беда: не знают о нем там. А у меня вот нога… Эх, подвела ты меня, голубушка. Сколько из-за тебя несчастий