Богун - Яцек Комуда

Ноги его чуть подгибались, словно силы покидали его. Дантезу показалось, что рука, держащая рапиру, неуверенно дрожит. Он триумфально улыбнулся, а затем атаковал.

Они сошлись посреди двора, у кучи навоза и растекшейся от нее широкой лужи жижи. Рапиры звякнули, когда француз сделал первый выпад, Пшиемский отбил его и сам нанес легкий, обдуманный удар. Дантез отскочил, зашел сбоку, завертел клинком так, что тот засвистел, и провел коварный фламандский выпад…

Иисус… Мария…

Одним быстрым движением Пшиемский отбил клинок рапиры в сторону, словно детскую игрушку; неведомым образом увернулся от удара и нанес свой, быстрый, как молния. Плоское острие его боевой рапиры ударило Дантеза прямо в сердце! Бертран отчаянно дернулся вбок. Слишком поздно. Стальной клинок кольнул его в грудь, он почувствовал боль и…

Пшиемский остановил руку в последний миг.

Дантез замер. Его рейтары вскрикнули. Острие оружия генерала коронной артиллерии упиралось противнику прямо туда, где билось сердце. Не нужно было большого опыта, чтобы понять: захоти Пшиемский, он проткнул бы француза, как поросенка. Дантез знал, что лишь железным нервам противника он обязан тем, что из спины у него не торчит пядь окровавленного железа и он не подыхает сейчас, пронзенный смертоносным клинком.

— Кончай, ваша милость, — прохрипел он и опустил оружие.

Одним быстрым движением Пшиемский отдернул клинок и подскочил ближе. Прежде чем Дантез успел увернуться, он получил рикассо рапиры прямо промеж глаз. Пшиемский добавил пинком, ударил еще раз, и француз с воплем рухнул в лужу грязи, прокатился по ней и замер, когда острие врага коснулось его горла.

— Слушай меня внимательно, придворный кобель. Ты, содомит, в задницу траханный! Ты, шут гороховый! Ты, пугало для старых баб! Если я еще раз увижу твою паршивую морду, то клянусь, ты подавишься собственным вертелом насмерть, собачий сын!

Генерал оборвал речь и мгновение тяжело дышал.

— А своему господину скажи, что я бунтовать не стану. Если он отдаст приказ, я пойду с ним не то что под Батог, а хоть в самое пекло. Я знаю, что такое приказ. Вот только сердца моего он никогда не получит! А это — на память.

Рапира свистнула в воздухе, полоснув Бертрана по щеке. Француз застонал, а Пшиемский сунул рапиру под мышку, пнул Бертрана раз и другой так сильно, что у Дантеза свечки в глазах зажглись. Оберстлейтенант откатился почти под кованые сапоги рейтаров, с трудом встал на колени, грязный, покрытый грязью и навозом. Он мгновение стонал, пытаясь перевести дух.

Генерал постоял еще мгновение, а потом сплюнул и пожал плечами. Отвернувшись, он взял у онемевшего вахмистра свою шляпу и направился в корчму. Вскоре за ним закрылась дверь. А сразу после этого до ушей Дантеза донеслись смешки потаскух.

Дантез оперся на плечо вахмистра и с трудом поднялся. Кровь обильно текла из раны на щеке, капала на землю, пятная дорогой адамашковый вамс, обшитый кружевами.

— Коня! — прохрипел француз. — Дайте мне коня, сукины дети!

Рейтары избегали его взгляда.

***

— Кто такой Пан Смерть?

— Кто такой?! — Евгения оперлась на локоть, прижалась щекой к груди Дантеза.

— Тот, кто принимал меня в Красичине с маской на лице.

— Ты никогда этого не узнаешь.

— Значит, ты знаешь и не хочешь мне говорить?

Она рассмеялась и легонько его укусила.

— Я знаю столько же, сколько и ты, сударь кавалер. Это вельможный пан. В милости у Его Королевского Величества.

— Почему Пан Смерть не захотел встретиться со мной лицом к лицу?

— Чтобы бремя, которое ты несешь, не оказалось слишком тяжелым.

— Какое бремя?

— Я знаю все о цели твоей миссии.

— Он тебе сказал?

— Не спрашивай об этом.

— Скрывается ли под маской князь Богуслав Радзивилл? Ведь я получил патент оберстлейтенанта в его полку.

— У князя нет времени на войну. Будь у тебя индигенат, ты бы получил казацкую хоругвь или даже гусарскую. Тебе ведь нужны свои люди, которые помогут в этой миссии.

— Почему Пан Смерть выбрал именно меня?

— Потому что ты хорошо бросил кости, — сказала она с вызовом.

— А если бы не бросил?

— Гнил бы на кладбище. На твое место было несколько кавалеров.

Дантез умолк. Он лежал, вглядываясь в темноту. За пологом шатра тихо фыркали кони.

— Ты знаешь, что за меня заступился Собеский? Он заставил старосту позволить мне бросить еще одну кость вместо той, что упала с эшафота. Ему я обязан тем, что нахожусь здесь и совершаю… государственную измену. Что будет, если об этом узнает король?

— Ты присягнул хранить тайну.

— А если я предам и раскрою свой секрет?

Она обняла его, а затем грациозно села на него, выгибая гибкое тело.

— Если ты это сделаешь, — выдохнула она, — я убью тебя, Бертран. Убью так же легко, как сейчас дарю тебе свою любовь.

Он не ответил. Из мрака прошлого перед его глазами снова возник образ замковой часовни и надменного мужа в наряде Смерти… А также то, что не вязалось с его одеянием. Цепь! Та цепь с изображением агнца, состоящая из золотых колец, из которых выходили стилизованные языки пламени. Теперь, по прошествии стольких дней со встречи, Бертран был уверен, что уже где-то видел такое украшение.

Он больше не думал об этом. Евгения обняла его.

— Как тебя на самом деле зовут? — прошептал он ей на ухо.

Она не ответила. Откинула голову назад и они занялись любовью.

Глава IV  Черная Рада 

Однажды мать родила! * Мы ляхов хотим резать! * О чем Польша думает днем и ночью. Гетманская волчица * Ночь Тараса * А прямо наденьте!

Ручей шумел, стекая по валунам и камням отвесной скальной стены. Из оврага, казалось, не было выхода. Лишь прищурив ослепленные солнцем глаза, можно было разглядеть почти невидимый вход в пещеру, скрытый водопадом. Богун нахмурился.

— Чертов Яр… — буркнул он ехавшему рядом молодому казаку-бандуристу. — Дурное место.

— Выговский выбирал, не я, — тихо шепнул казачок.

Бахматы и волошины казаков захрипели, когда они проезжали через порог пещеры. Богун равнодушно окинул взглядом груды черепов и костей внутри грота. Молодцы крестились и бормотали молитвы.

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое… Да приидет Царствие Твое…

Они въехали в долину, окруженную скалами. Ручей исчезал между валунами, протекал мимо разрушенной мельницы. Рядом стояла полуразвалившаяся хата, вокруг которой суетилось