Богун - Яцек Комуда

Он оказался в темноте, за кругом света от костра. Что-то шевельнулось в лесу. Под кронами дубов появился силуэт коня с всадником. Он медленно проехал над буреломом. Этот конь… Это был не хлопский заморыш и не татарский бахмат. У него была стройная шея, гибкий зад, грудь лебединая. Это был не казацкий скакун!

— Корнейчу-у-ук!

— Какого черта?

— Ляха… Ляха видел, — простонал Бульба.

Резун вскочил на ноги, схватил косу и подбежал к Опанасу.

— Выходи, лях! — взвизгнул он. — Будем тебя на кол сажать!

В мгновение ока черная тень вынырнула из-за деревьев. Она настигла Корнейчука, пронеслась мимо — страшная, неудержимая. Опанас успел разглядеть лишь блеск сабли, услышать хруст рассекаемого тела, а потом уже бежал, ноги сами несли его в сторону лагеря. Голова Корнейчука покатилась к огню, вкатилась в круг света и замерла, глядя на чернецов вылезающими из орбит глазами. Хлопы в один голос застонали.

— Люди-и-и, спасайте-е-е-е! — заорал Опанас. — Ляхи иду-у-ут!

Было уже слишком поздно. Прежде чем кто-либо успел крикнуть, прежде чем стража подняла тревогу, всадники вылетели из-за деревьев. Грянули выстрелы, заржал конь. А потом страшный, необузданный и кровавый ураган обрушился на лагерь!

Хлопы даже не пытались сопротивляться. Они гибли с воем, визгом и рыданиями, падали, сбитые конскими грудями, растоптанные копытами. Нападавшие рубили их по спинам и плечам, отрубали руки, хватавшиеся за борта возов, раскалывали головы. Они били с убийственным мастерством профессионального солдата, без передышки, безжалостные, как волки, быстрые, как ветер в степи, страшные, словно упыри из-под вековых курганов.

Опанас бежал, прикрывая голову руками. Услышав грохот копыт, он рухнул на землю, уткнулся лицом во влажную, окровавленную траву. Вскоре над ним пробежали убегающие хлопы. Он застонал, получив пинок, когда по нему протоптались чьи-то лапти. Вскочив на ноги, он метнулся к возам, скользнул под телегу. Высунулся из-под нее и…

Получив удар по голове, он упал на тело какой-то молодицы. Ощупал темя, но крови не почувствовал — понял, что его огрели плашмя, а не острием.

Резня была окончена. Его погнали, не жалея ударов и пинков, туда, где сгоняли уцелевших из табора. Вместе с другими хлопами он оказался в толпе черни. Со всех сторон на них напирали головы, груди и бока прекрасных, гибких польских коней. Хлопы, сбитые в кучу, стиснутые, прикрываясь от ударов сабель, нагаек и чеканов, могли лишь бездыханно бежать вперед. Тот, кто падал, уже оставался на земле, ибо его топтали копыта, пронзало острие сабли или раскалывал голову чекан.

Всадники загнали пленников на холм, к кресту на распутье, на котором торчал истлевший Христос без рук и головы. Опанас украдкой огляделся. Их окружали панцерные в кольчугах, тегиляях и бехтерцах. Из-под мисюрок и колпаков глядели угрюмые, усатые, испещренные шрамами лица. Глаза ляхов не выражали ничего. Они, словно волки, обступили дрожащую толпу в окровавленных свитках, сермягах и воняющих дегтем кожухах.

Двое всадников выдернули из толпы первого хлопа. В слабом свете факела Опанас узнал Черновола. Панцерные погнали его к кресту, где ждал шляхтич на великолепном сивом коне. Скакун, покрытый позолоченной, усыпанной бирюзой сбруей, с нагрудником, украшенным бахромой и жемчугом, гордо нес голову, потряхивая эгретом из страусовых перьев. Опанас перевел взгляд на всадника. В лунном свете он разглядел молодого шляхтича в рысьем колпаке со шкофией, с пучком цаплиных перьев и в карминном жупане с петлицами.

— Пан поручик! — обратился юноша к своему товарищу. — Спроси, где бунтовщики!

Всадник в посеребренном бехтерце, с лицом, украшенным седыми, опущенными вниз усами, подъехал к Черноволу.

— Где резуны? — гаркнул он сверху. — Где Хмельницкий?! Говори, хам!

— Я не знаю, пане, — простонал Черновол.

Бульба знал, что тот говорил правду. Они не ведали, где искать казаков.

— Помилуйте, ради Пресвятой Пречистой…

Молодой шляхтич поднял руку. Дал знак. Черновол не стал ждать. Он рухнул на колени, хватаясь за усыпанное яшмой стремя и подбитый сафьяном сапог шляхтича — хотел поцеловать панские ноги. Не успел! Со свистом и блеском опустились сабли панцерных! Отрубленные руки Черновола упали на степную траву. Резун опрокинулся, захлебываясь ревом. Он выл и катался в потоках крови, черной в лунном свете. Не успел он затихнуть, как солдаты вытащили из толпы следующего хлопа.

— Где Хмельницкий?! — спросил седой шляхтич равнодушным тоном. — Говори, хам, и избавишь нас от представления! А себя — от мучений.

— Муками Божьими, помилуй, пане, — простонал хлоп. — Я не знаю… Я не…

Молодой шляхтич дал знак рукой. Резун даже не вскрикнул. Бульба увидел короткий блеск, а затем голова покатилась по земле. Тело качнулось, сделало три шага, упало перед часовенкой и безруким Христом…

Панцерные ринулись в толпу в поисках следующей жертвы. Им не пришлось этого делать. Тарас с бандурой на плече сам выступил из рядов черни.

— Помилуйте, милостивый пан. Хлопы Хмельницкого и в глаза не видели. Ничего они не знают. А если отпустите их, то я вам добрую весть скажу…

— На колени, хам! — крикнул седой поручик. — Как ты смеешь говорить без спроса?!

Солдаты бросились к бандуристу… Два окровавленных клинка взметнулись над бледным, дрожащим казаком!

Вересай схватил бандуру. И заиграл…

В воскресенье святое не орлы сизые закричали,[45]

А то бедные невольники в тяжкой неволе заплакали,

Руки к небу воздевали, кандалами звонили,

Пана милосердного просили и молили…

Долго стояли они друг против друга. Паны польские в карминах, багрянце, в серебре и золоте; на конях, покрытых позолоченной сбруей, и он — простой казак-бандурист в серой свитке, дрожащий, испуганный.

И свершилось чудо. Полковник не опустил руку. Он остановил казнь!

— Что ты хочешь мне передать? Говори сейчас же!

— Только сперва ваша милость дай слово, что не велишь хлопов казнить.

Панцерные разразились хохотом. Даже кони зафыркали. Молодой полковник посмотрел прямо в глаза бандуристу. Юноша задрожал так, что у него застучали зубы.

— Я все скажу. Только ва… ваша милость поклянись…

Панцерные захохотали еще громче.

— Даю честное слово, что если весть, которую ты мне передашь, будет великой важности, я откажусь от наказания! — сказал полковник.

— Пан писарь Выговский и старшина шлют письмо его милости пану гетману с вопрошением, не заключил бы он перемирия и соглашения с войском запорожским.

Солдаты вздрогнули. Старый поручик и молодой шляхтич неуверенно переглянулись.

— Если это правда, то предстанешь перед гетманом, — сказал наконец полковник. — На коня его! — приказал он. — Стеречь как