Богун - Яцек Комуда

— Что с резунами, ваша милость?!

— Пустить на волю!

Солдаты неуверенно посмотрели друг на друга. Редко они слышали такие приказы. Однако послушно отступили от пленников. Со стуком копыт, со звоном доспехов, с шумом перьев всадники начали исчезать в лесу и зарослях.

Окровавленные хлопы остались одни на распутье. Никто не верил слову полковника. Никто не шевелился. Все ждали, что ляхи снова вернутся, что из чащи засвистят стрелы и пули.

Наконец Бульба на дрожащих ногах подошел к кресту и упал на колени. За ним последовал другой хлоп, и еще один. Толпа ринулась к кресту. Хлопы складывали трясущиеся руки для молитвы, осеняли себя троеперстием. Под небо полились слова молитвы:

— Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего…

***

Месяц светил ярко, когда они оказались на лугу перед польским лагерем. Табор стоял на горе шириной более мили. Вокруг в мертвенном свете луны белели скалы, овраги и пропасти над Бугом. С боков лагерь защищали скалистые обрывы, спереди степь спускалась к реке, а сзади круто вздымалась к темным лесам на холмах, маячивших вдали, за оврагами и скальными уступами. Со стороны луга табор прикрывали редуты и блокгаузы, на которых несла стражу польская пехота. В тылу при свете факелов насыпали шанцы и люнеты. За ними чернели редуты, занятые немецкой пехотой и пушками. Несмотря на ночь, повсюду кипела работа — среди шатров горели факелы, суетилась челядь и гайдуки. Острили колья, насыпали валы, перекатывали тяжелые таборные возы.

— Поручаю вашей милости посла, пан Чаплинский, — сказал полковник старому вояке, когда они подъехали к квартирам. — Эй, Тарас, что с тобой?

Молодой казачок с разинутым ртом уставился на открытый вход в шатер, перед которым они стояли. Он смотрел как зачарованный на знамя. На нем была Янина, старинный польский герб, изображающий на красном поле рыцарский щит, то есть один щит в другом.

— Спаси, Христе. Правду сказал Олесь… — прошептал Тарас. — Вот, исполняется воля Твоя… Паны ясные, — спросил он умоляюще, — а чей это знак?

— Мой, — ответил полковник. — Я — Марек Собеский герба Янина, староста красноставский. А ты лучше молись, а не скалься. Гетман Калиновский на казаков люто зол. Я его смягчу, но если лжешь — пойдешь на виселицу.

Полковник развернул коня и поехал рысью. Квартиру гетмана он нашел без труда. Огромный шатер был ярко освещен, иллюминирован сотнями свечей и фонарей. Вход стерегли драгуны в карминных мундирах, с мушкетами наготове и зажженными фитилями, а внутри огромный стол ломился от блюд, полных паштетов, украшенных фигурами оленей, кабанов и лебедей; печеных гусей, приправленных шафраном и кореньями, мисок с капустой, поливкой и крупами. Вино, мальвазия, липец, аликант и ривула лились ручьями в жбаны, кубки, роструханы и бернардины.

За столом собралась вся военная старшина коронной армии. Был здесь и генерал артиллерии Зигмунт Пшиемский, седовласый муж в гранатовом вамсе, артиллерист и оберштер иноземного авторамента, ветеран войн шведских, имперских, датских и бог весть каких еще… Рядом с ним восседал одноглазый Кшиштоф Гродзицкий, комендант Кодака, по прозвищу Циклоп, который почти год выдерживал осаду казаков и после капитуляции был выкуплен из неволи. Пили без просыпу предводители конницы народового авторамента — Кшиштоф Корицкий и Станислав Друшкевич. За ними Собеский видел испещренное шрамами лицо Яна Одрживольского. Дальше веселился Людвик Александр Незабытовский, буян и гуляка, но и отменный солдат. А рядом с гетманом сидел молодой, бледный шляхтич в черном вамсе, обшитом кружевами и галунами.

— Приветствую, пан полковник!

Марек Собеский, староста красноставский, поклонился гетману.

— Есть ли вести о казаках?

— Мы схватили запорожца, который сказал, что Хмельницкий уже выступил из Чигирина.

— Что ж, я буду рад приветствовать его под Батогом. Даст Бог, еще неделя — и на Украине будет мир. Разобьем Хмеля и пойдем за Днепр. Правда, пан Дантез?!

Собеский замер. Этот голос… Это лицо. Где-то он его уже видел. Где-то слышал этот голос… Только, черт побери, где?!

— Сущая правда, — подтвердил иноземец. — Ваша милость может быть уверен в победе! А после виктории — и в великой булаве!

— Давно уж я должен был получить гетманство великое, с тех пор как пьяница Потоцкий отдал богу душу по милости горилки, — рявкнул Калиновский. — Что с того, коли наш светлейший пан лишь своих постельничих слушает, когда вакансии раздает.

Полковники рассмеялись и встали, когда староста красноставский выпил за их здоровье.

— Прислал мне Хмельницкий ответ через нарочного, — прорычал Калиновский. — Пишет, чтобы я с войском отступил, иначе он ко мне в гости придет! Так я и приму его по-королевски, вот только вместо стула — на кол велю его посадить!

— Ваша милость, не бросайте слов на ветер, — буркнул Пшиемский.

— Пан Пшиемский иного мнения о нашем положении, — сказал Калиновский. — Представь себе, пан староста, он советовал мне свернуть лагерь и перебраться в другое место. Ваша милость трусом подбит!

Пшиемский побледнел. Видно, он все еще не научился сносить причуды Калиновского.

— Когда ваша милость едва хоругвью командовал, я бился под Конде, а потом под началом Бернгарда Веймарского, что шведами предводительствовал.

— И, верно, галльская болезнь тебе ум повредила, раз ты думаешь, что все разумы съел! — сказал Калиновский, показывая Пшиемскому фигу, огромную, как тюрбан басурманина. — Покуда булава при мне, держи, ваша милость, язык за зубами!

Пшиемский ничего не ответил. Он был бледен и взбешен.

— Люто меня Хмельницкий этим письмом допек, — рыкнул гетман. — Посему я приказал: если какой-нибудь посланник от казаков в лагерь прибудет, повесить его на майдане. А кто хоть одного пленного казака утаит — тот будет считаться бунтовщиком!

«Матерь Божья, — подумал Собеский. — Что теперь? Что с письмом Тараса? Что с посланником?»

— Пан староста красноставский…

Собеский вздрогнул. Таинственный иноземец смотрел на него пронзительным взглядом.

— Мы уже знакомы, пан полковник. Я — Бертран де Дантез, оберстлейтенант рейтарского полка князя Богуслава Радзивилла.

— Ваша милость — француз?

— Гасконец, если уж на то пошло, пан староста. Я служил при дворе Марии Людовики, а теперь замещаю князя Януша, командуя его полком. Ваша милость меня не припоминаете? Мы ведь уже виделись, хоть и при совершенно иных обстоятельствах.

Собеский прикрыл глаза. Внезапно он вздрогнул, когда в памяти его всплыл тот миг; встреча в темной часовне пшемысльского замка. Он уставился на Дантеза,