Мы больше не ваши обезьяны! Как миллионы людей погибли в Африке, а мир этого не заметил. С 1945 года до наших дней - Иван Игоревич Мизеров

Как же решалась задача? В чем-то парадоксально, а в чем-то и естественно то, что едва ли не главной опорой французов стал местный имущий класс, а особенно – племенная знать. Она хорошо понимала, что сопротивление колонизаторам, если оно будет подлинным, полноценным, неизбежно вызовет к жизни народного вождя, нового Абд аль-Кадира, который, опираясь на свою популярность, свои победы и исламский религиозный пыл, возьмет всю власть в свои руки – просто потому, что так будет эффективнее, а их сделает никем. Мелкие восстания и выступления продолжались вплоть до середины 1860-х, но никогда не перерастали в нечто подобное войне 1832–1847 гг. Сами арабо-берберские элиты следили за тем, чтобы силы повстанцев никогда не смогли бы объединиться.

В целом Алжир продолжал оставаться для Франции эдаким «чемоданом без ручки». Притом что эпоха Наполеона III – это время подчеркнутой «имперскости», экспансионизма, период, когда французы воюют по всему свету от Мексики до Вьетнама, пожалуй, даже обогнав в какой-то момент по колониальной активности англичан, в Алжире не меняется практически ничего. Не предпринимается и попыток использовать его как плацдарм для проникновения в Африку. В самом деле, а как бы это можно было сделать? Устроить марш многотысячных армий через самый широкий участок Сахары? Алжир уходит куда-то на периферию внимания, на него нет времени, а главное – средств. Именно по этой причине – от нежелания самостоятельно вкладываться в, как казалось, заведомо убыточный регион, французские власти поощряли активную иммиграцию европейского населения с целью стимулировать приток капитала и различных инновационных методов хозяйствования из метрополии в крайне отсталую аграрную экономику Алжира. Европейцам были выделены лучшие земельные наделы. К слову сказать, среди европейских иммигрантов собственно французов было не так уж и много – не более 1/4 общего числа переселенцев. В Алжире активно селились итальянцы, португальцы и особенно мальтийцы с перенаселенного острова Мальта. В общем, те, кто надеялся выиграть по сравнению с тем, где и как он жил раньше, даже и в Северной Африке.

Ситуация начала меняться к лучшему вследствие… одного из самых худших событий и самых страшных разгромов Франции в XIX веке. Поражение, которое французы потерпели в 1871-м в Европе, следствием чего стала их изоляция в Старом Свете почти на 20 лет, в колониях, напротив, дополнительно подстегнула их. Возросла интенсивность переселенческого потока: часть французов переехала в Алжир из Эльзаса и Лотарингии, захваченных Германией. Именно время с 1871 года, а особенно – с середины 1880-х, когда Франция политически и экономически окончательно оправилась от проигрыша Франко-прусской войны, расплатилась с долгами и сравнительно успокоилась сама в себе, считается началом золотой эпохи французской Северной Африки вообще и Алжира в частности. В регион стали не только переезжать, но и вкладываться. Техническая революция сделала обширные, но ранее непригодные земли на границе моря воды и моря песка ценными. Оросительное земледелие, химические удобрения, теплицы – все это совершенно преобразило сельскую местность в северной части Алжира. Земля, пусть и не самая лучшая сама по себе, но способная в умелых руках стать плодородной под сияющим африканским солнцем, стала манить и притягивать как магнит.

Изменения территории Французского Алжира

Кроме того, Алжир был близко – это была самая близкорасположенная крупная колония. Такой простой факт – но он оказался очень важен. Потенциальному переселенцу было гораздо проще смириться с мыслью о жизни в колонии при том условии, что от метрополии, родных и друзей, привычной среды обитания его отделяет всего около суток пути. От Алжира до Марселя по морю 773 километра по прямой. От Бона до Марселя – 739 километров. И это, конечно, значимо не только в контексте ностальгии по дому. Это весьма и весьма скромное плечо для коммерческих грузоперевозок, намного более тесная связь экономик, чем у любой из европейских колоний с метрополией. Не удивительно, что в последние 15 лет XIX века стали чрезвычайно востребованными крупные порты на африканском побережье, которые в качестве пары Марселю на континенте делали Западное Средиземноморье едва ли не внутренними водами французов, давали возможность в существенной мере уравновешивать доминирование англичан, владевших Александрией, Кипром и Мальтой, в восточной части великого водного пространства. Эти города развивались динамично, обладали современной инфраструктурой, практически не отличающейся от таковой в крупных населенных пунктах Южной Франции, а главное – там появилась своя местная промышленность – например, судоремонтная. Да, конечно, даже самый крупный, европеизированный и имевший наибольшие обороты в торговле населенный пункт французского Алжира – Оран, сильно уступал тому же Марселю по численности населения. Если первый к концу XIX века имел 74,5 тысяч жителей, то второй на 1901 год – почти 500 000. Впрочем, все познается в сравнении. Например, в Российской империи, согласно переписи 1897 года, только 19 крупнейших городов обладали более чем 100 000 населения.

Так или иначе, но к началу XX века Алжир, бесспорно, был самой развитой из колоний Франции. Особенной колонией. Во-первых, хотя французы и не составляли в ней большинства, но их было достаточно много, чтобы называть ее единственной переселенческой. Во-вторых, хотя пье-нуар, франко-алжирцы, и контролировали в основном жизнь Алжира, сказать, что местные, коренные жители испытывали действительно жестокий гнет, едва ли возможно. Собственно, они не только выжили и не были изгнаны со своей земли, как то было почти всегда, скажем, в английских переселенческих колониях (сделаем, правда, скидку, что они появлялись раньше, чем состоялось завоевание Алжира, но тем не менее), но умножились – и достаточно заметно. Общий уровень жизни, достатка, общественной стабильности радикально возрос по сравнению с временами пиратства и работорговли, бывших основой жизни Варварского берега. Безусловно, люди европейского происхождения (а также образования и культуры) имели определенные преимущества. Но стену, отделяющую арабов с берберами от пье-нуар, никак нельзя назвать непреодолимой преградой. Араб, готовый вести себя по-европейски, умеющий учиться, вполне мог получить приличную работу и уж точно не был изгоем, парией, его положение в смысле социального равенства, отсутствия расовой дискриминации было куда лучшим, чем, скажем, у негров в тех штатах США, где имелись специальным образом принятые расистские законы. Мало того, как мы помним, пье-нуар на самом деле не совсем тождественны французам.

Они были во многом этнически синкретической общностью, неизбежно смуглели и приобретали некоторые местные привычки. Так вот – в известной мере пье-нуар пополнялись и за счет алжирской крови. И речь даже не только о смешанных браках. Существовала особая политико-правовая общность, именовавшаяся на сегодняшний, привыкший к терминам победившей толерантности слух унизительно, но тогда, конечно, это звучало по-другому, словом «эвольве», т. е. эволюционировавшие. Под этим понимались арабы и берберы, которые выучились основам французской культуры, вообще были образованнее своих соотечественников, готовы были жить по французским правилам и законам, а также принимали католицизм.