Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов

2

Тайга изрыгает из своих лесистых недр сотни ручьев. Вода течёт отовсюду, сочится от подножия сосен или падает каскадами из каменистых расщелин. Множество лесных источников несёт воды, пришедшие с небес. Дождь из растаявшего снега охлаждает сейчас воздух и моё лицо. Всё это грозит опасно поднять уровень реки. Гребу с чёрными мыслями на уме: гигантская волна опрокинет мой скромный бивуак, и меня поглотят глубины Лены, когда я буду барахтаться, пленённый палаткой. Выходя из тумана, успокаиваюсь при виде нефтеналивного судна. Итак, я всё же вблизи огромных кораблей, активной жизни реки и неожиданных встреч. Если б во мне не было жажды приключений, я не мог бы зайти так далеко в своих страхах. Эта жажда – мотор, который вовлекает меня в события богатые, как я знаю заранее, эмоциями. Но эмоции связаны часто с опасениями, ибо схватка с дикой природой, с одиночеством и конфронтация с нравами незнакомого населения не привычны для меня. Обыкновенный человек, как я, согласившийся приспосабливаться вопреки всему, должен заставлять себя преодолевать эти проблемы.

Лицом к лицу с трудностями я подтверждаю термин одного хорошего писателя, который описал состояние, названное им «блаженством печали». Это чувство охватило меня при виде деревни Сальдикель, третьей деревни, указанной Борисом. Здесь я вижу красоту прошедшей драмы. Хутор вырисовывается через занавес тумана. Остовы домов поднимаются на десятки метров посреди разбитых, пустынных улочек. Тишина захватывает меня, даже если чудится иллюзия эха, пронёсшегося хаоса, чудовищной волны, похоронившей людей. Моё одиночество посреди слишком широкой реки под похоронными небесами, моё состояние общего изнеможения, а также воспоминания о семье из Ленска, внимательно поддержавшей меня после катастрофы, – всё это подчёркивает драматическое настроение. Случайно бросаю взгляд на противоположный берег и обнаруживаю там крест, который усиливает мою тоску. Он поставлен в память о душах, унесённых рекой, а у меня впечатление, что я вижу их блики на поверхности воды.

Проплываю мимо креста и устраиваюсь за кустами. Они хорошо маскируют меня. Три грозовых дня полностью изменили климат. Чтобы заснуть при температуре около пяти градусов, напяливаю на себя всю одежду. Сибирь – экстремальная страна. Разница в сто градусов разделяет сибирский холод и летнюю жару. Этот разрыв постоянно провоцирует климатическую нестабильность. Моё продвижение на каноэ может продолжаться лишь до середины сентября, когда в Арктике начинается сибирская зима. Следовательно, для меня начался бег против часовой стрелки, даже если я не люблю спешить. Однако, я соглашаюсь на это, потому что обещал моему «кораблю», что приведу его к солёным водам Океана.

Пять градусов охладили пыл комаров. Остаётся лишь горсточка непримиримых, которых укрощает лимонный одеколон Лили. Я мало сплю промозглой ночью, но утром открываю, что уровень воды понизился. Несмотря на обильные дожди и тысячи таёжных ручьев, впадающих в Лену, её уровень не поднялся. Это обескураживающее наблюдение подтверждает мою невозможность предвидеть поведение природы и напоминает также об осторожности, потому что непредсказуемость может сыграть со мной злую шутку, если я стану невнимательным.

Освежил лицо в воде странного цвета. Русло Лены образовано скалистым плато ярко-красного оттенка. Этот оттенок напоминает мне впечатления предыдущего дня. Неужели я только что умылся окровавленной водой? Определённо путешествие по Лене не перестаёт подсовывать мне острые ощущения. Эта беспокойная смесь, без сомнения, результат моего одиночества, которое всё больше с каждым днем.

Шесть часов непрерывной работы упорядочивают мои мысли, даже если я постоянно жду подвохов со стороны реки. Они не замедлили появиться в виде очередного креста. Будто небо решило регулярно напоминать мне о бренности всего живого. Знаю, что путешествия часто вызывают размышления о бытии, о Боге, но я не религиозен, хотя и признаю церкви с молящимися. При этом уважаю Природу с её добрым и злым характером.

Итак, очередной крест находится на вершине церкви, а она окружена дикими травами и стоит посреди покинутой деревни. Безжизненные дома не были разрушены весенним половодьем. Их немного, и они объединены солидной электрической линией. Решаю расположиться на другом берегу, чтобы убедиться вечером в отсутствии жителей. Вечерние сумерки не вызывают никакого движения. Лишь издалека доносится ржание пасущихся лошадей. На следующее утро, едва проснувшись, опять пугаюсь. Какой-то хищник сует морду в мою одежду, пропахшую пищей. Когда он исчезает, я выползаю из палатки, перевожу дух и развожу костёр. На противоположном берегу по-прежнему нахожу церковь в призрачной деревне.

Поднимаюсь на 500 метров вдоль берега, но сильное течение не позволяет высадиться. Тогда я пересекаю реку и оказываюсь среди болотистых зарослей в километре от деревни. Здесь полно крупной рыбы. Иду пешком по затопленному лугу. Деревня пустынна. Ни одной лодки у берега, ни одного дымка из печи. Но встреча всегда возможна, ибо сибиряки привыкли жить везде и нигде.

Моё внимание привлекает стела за белой оградкой. Три чёрно-белых портрета молодых мужчин на мраморной доске, букет сухих цветов. Удивлён их совершенно европейскими лицами. Автомобильный руль около памятника, среди корней, объясняет причину их гибели – автомобильная авария. При этом тут нет дороги, а те, что русские используют, не позволяют превышать 30 километров в час. Продолжаю неуверенно путь с чувством, что проникаю в запретную зону. Раздаётся глухой шум. Лошади укрылись в пустых помещениях барака, чтобы избежать жары. Подхожу к церковной двери, где рядом вьется пчелиный рой. На двери железная доска и пять выгравированных строчек на кириллице объясняют историю святого места. Римские цифры указывают на XIX век, остальное я не могу перевести. Войдя внутрь, констатирую, что в церкви склеп. Внутри чисто, земля осела, как если бы по ней часто ходили, и одна могила наполовину присыпана. Дневной свет проникает сквозь квадратное окно и освещает скульптуру ангела на могиле. Он вдохновляет меня на молитву, которую я адресую семье в Ленске.

«Кто похоронен здесь?» – возникает вопрос в атмосфере этого успокаивающего места. Я ухожу умиротворённый, пропитанный позитивными волнами чувств. Вскоре на камнях перед рекой встречаю двух мужчин. Они раздеты, ноги раскинуты. Нет ни палатки, ни лодки, ничего поблизости, что могло бы сказать, откуда они пришли. Они не поднимают руку, чтобы ответить на моё приветствие. Я следую своей дорогой, не размышляя об их нескромной ситуации, и решаю вернуться на противоположный берег. Тут Лена более двух километров шириной, но посреди дороги есть остров, он послужит мне привалом. Здесь я обнаруживаю три пустые лодки, спрятанные в траве. Мелкий пляжный песок окаймляет берег острова и радует глаз. Говорю себе, что именно здесь