Васёк Трубачёв и его товарищи. Книга вторая - Валентина Александровна Осеева

Счастливая улыбка трогала Генкины губы.

Забывшись коротким сном, бессильно падал он головой в росистую траву, и во сне слышался ему тихий, пытливый голос деда:

«Може, и не побачимся мы с тобой, Генка, а?»

Яркие светлячки дедовых глаз с острой тоской смотрели на внука.

Генка крутил головой, съёживался в комочек:

«Може, и не побачимся, диду…»

Поднимались от влажной земли родные, знакомые запахи, склонялись над Генкой прибрежные травы, и предостерегающе шуршали высокие камыши:

«Берегись, Генка! Налетят фашисты — отнимут у тебя коня. Будет он врага на своей спине носить, копытами родные поля топтать!»

Заноет у Генки сердце, крепче сожмёт он в руке поводок:

«Не будет мой Гнедко под ворогом ходить! Ускачем мы с ним в тёмные леса, в глухие чащи…»

Качаются над водой строгие камыши:

«Зачем прятаться боевому коню в лесу от врага? Кто ж раненого бойца с поля битвы вынесет? Вставай, Генка, ступай на широкий шлях — не проедет ли мимо лихой командир, не попросит ли у тебя боевого коня…»

Бежит сон от Генки; встряхнувшись, вскакивает Генка на ноги, обнимает за шею Гнедка.

Что, как правда отнимут коня фашисты? Не боевая слава, а позор покроет голову его хозяина.

Садится Генка на своего коня, сжимает его крутые бока босыми пятками и, пригнувшись к мягкой гриве, стрелой летит на широкий шлях.

Осветит месяц тёмную холеную шерсть коня, застучат по камням его звонкие копыта. Натянет поводья Генка, встанет на широкой белой дороге и ждёт — не проедет ли мимо лихой командир, не попросит ли у него боевого коня. Долго стоят конь и всадник, облитые светом месяца, не знают, куда повернуть. Задымится над ними небо, завоют вражеские моторы, задрожит от ударов земля. Насторожит Гнедко уши, повернёт к хозяину тонкую морду; не двинется с места Генка… Ждёт!

Глава 25

ВАСЁК ТРУБАЧЁВ

Бобик звонким лаем извещает хозяев о госте. Матвеич открывает дверь, глядит на дорожку:

— А, хлопчик! Здорово, командир!

Из окошка высовывается серебряная голова Николая Григорьевича. Глаза старика так похожи на глаза Сергея Николаевича, что Васёк, поздоровавшись с Матвеичем, радостно бежит к окошку.

— Иди, иди, пионер! Что давно не был у нас? Как там дела, а? — Старик долго держит в своих ладонях твёрдую загорелую руку мальчика. — Как там команда твоя? Живы, здоровы?.. Угости-ка медком его, Матвеич!

Васёк проходит в кухню.

Матвеич наливает ему в миску янтарный мёд, кладёт кусок хлеба.

— Ну, как в селе? Рассказывай, что знаешь!

Васёк макает в миску хлеб и рассказывает, как хозяйничают в селе гитлеровцы, как они ходят по хатам и берут всё, что им вздумается.

— На людей смотрят хуже, чем на собак.

— Ну, а люди что? — спрашивает Иван Матвеич.

— А что люди? Молчат…

Васёк опускает голову. Матвеич набивает трубку и ждёт. Николай Григорьевич глубоко вздыхает.

— Ну, а Степан Ильич что? — осторожно спрашивает он.

— Дядя Степан у вас мёду просит, говорит — чай пить не с чем.

Васёк густо краснеет — ему неловко и стыдно за Степана Ильича. Но Матвеич оживляется:

— Мёду просит? Чай пить не с чем? — Он смотрит на Николая Григорьевича, подмигивает ему и потирает свои большие руки. — Вот сластёна! Скажи пожалуйста, мёду ему захотелось!

Васёк пробует выгородить Степана Ильича:

— Да это он так… Пошутил, может…

— Конечно, пошутил, — серьёзно подтверждает Николай Григорьевич, прихлёбывая с блюдечка чай.

Матвеич стучит по столу толстыми пальцами, морщит лоб:

— Что ж человека обижать! Ты скажи ему так: мёду нет, пришлю сахару. Скажешь?

— Скажу.

Разговор затихает. Ваську хочется спросить, не слыхал ли Матвеич чего-нибудь о тех арестованных, которых увели из села гитлеровцы, но Матвеич вдруг ласково треплет его за чуб:

— Ну, а ты фашистов не боишься, хлопчик? Ведь их, верно, полное село нагнали, а?

— Много. По хатам солдаты стоят, а в школе офицеры и генералы ихние; там штаб.

— Хе-хе-хе! «штаб»! Да это тебе с перепугу показалось, — вмешивается Николай Григорьевич. — Полтора человека — это не штаб! Ну, сколько ты там генералов видел?

Васёк обижен:

— Мне на их генералов наплевать. Я их не боюсь. А что видел, то и говорю. И ребята наши знают. Севка Малютин у деда Михайла живёт — всех видит!

Матвеич грузно ворочается, жадно сосёт трубку. Николай Григорьевич смотрит на Васька внимательными, серьёзными глазами:

— Ты не обижайся! Мы с Матвеичем сидим тут, как в берлоге, ничего не знаем. Ты бы приходил почаще — нам веселее будет: всё что-нибудь да услышим от тебя.

— Я ещё не то знаю! — бодрится Васёк. — Я сегодня на опушке леса орудия видел! Много их там фашисты навезли… И ёлками завалили, думают — не видно…

— Да что ты! — удивляется Николай Григорьевич, поглядывая на Матвеича. — В каком же это месте?

— Да около леса, на опушке, где молодые ёлки.

Матвеич отодвигает миску с мёдом, ловит пчелу и, осторожно держа её двумя пальцами за крылья, выпускает в окно. Долго глядит ей вслед, потом поворачивается к Ваську:

— Зоркий ты, хлопчик. Мабуть, и посчитал их для интересу?

— Кого — их?

— Да