Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев

женщин. Те охали и подпевали, или изображали хор голосов, когда пели про миленького. Была еще одна в его репертуаре частушка, когда на земле происходила какая-то чертовщина, и все ахали от нестерпимых событий, Толстому он решил спеть ее:

Волк на волка,

Брат на брата –

В поле битва идет!

Богатырь всех, всех победит.

Он от смерти уйдет.

В этот час еле дышит,

Весь в ранах лежит.

Его чудо спасет –

Диво-дивное.

Толстой снова выпил, съежился от спиртного, встал, повернулся к красному углу и иконам в обросе, взялся за кулон на своей груди. Затем перекрестился, открыл кулон, снова перекрестился, попросил благословенья у Святого Пантелеймона, снова перекрестился и поцеловал другую сторону своего украшения, сказал: «Скоро буду дома, Пашенька». А затем обратился к Крезьгуру:

– Я спою. Ты наиграй, а я что-нибудь придумаю. Песни ваши… сам спою, ты главное наиграй.

Крезьгур обиделся на слова о его деревенских песнях, но все-таки сыграл свою обычную мелодию. Граф не с первого раза, подстроившись под игру, начал петь:

В южных краях

Купил рангутанга.

Команда его любила.

«Какой он смешной –

Голосили вокруг,

Когда обезьяна ходила.

Кусаться он стал,

Я на цепь посадил

Чтоб неповадно было.

А он, сидя в трюме,

Проказничать стал

И скушал матросское мыло.

Быть может, я зря ему показал

Чернилами как рисуют

У коммодора в каюте

Все карты морские

Он ими залил. И вместе

С ним cсажены были.

Толстой зашелся смехом, вспоминая пассаж с обезьяной на шлюпе, а после стал рассказывать свою версию истории, как он сам, конечно же, ее помнил. Удмурт запомнил диковинное слово рунгутанг, но на слова о высадке на острове раскрыл рот и сильно удивился. Граф показал, мол, еще есть частушки, давай, играй. Крезьгур выпрямился и заиграл снова, а Федор Иванович, построившись под лад, снова стал петь:

На острове Маджина

Меня туземцы чтили,

За ловкость и отвагу

Татуировками покрыли!

За это сделали царем –

Колоши там на Ситке.

И правил я огнем и льдом.

Каланов бил в избытке.

Но над туземцем надоела власть,

По дому начал я скучать.

На борт меня корабль взял

И на Камчатку вывел.

А там пешком, едва живой,

Я шел, стирая ноги…

Вот так закончился круиз -

Герой с большой дороги!

После этой песни Толстой не смеялся, как-то меланхолично поглядел в окно, вздохнул, как будто прогоняя недобрые воспоминания, снова налил себе огненной воды Пурася в импровизированную чарку, встал к красному углу, перекрестился и сказал:

– Видать, святой Пантелеймон меня хранит от болезней и смерти. А может, я не сделал еще что-то хорошее в этой жизни, и быть авантюристом – моя епитимья.

Толстой сел, выпил с уханьем и предложил Крезьгуру:

– А хочешь – рисунки нательные покажу?

Удмурт отрицательно покачал головой, но графа это не остановило. Он скинул мундир, задрал рубаху и по пояс оголил красивый, поджарый торс. Туземные рисунки выглядели диковато для вотского аборигена, так как никто ничего подобного не делал в их краях, но вместе с тем завораживали. Было понятно, почему для каких-то там колошей они могли стать символом божественной сущности, снизошедшей в их племя на дальних берегах.

Крезьгур снова разинул рот, а Федор Иванович увидел, что произвел впечатление на музыканта, и снова отпил из своего кубка, снова ухнул и сказал:

– Давай еще попоем. Только про историю не из моей экспедиции, а немного раньше. Я ведь, мужик, покоритель неба.

Толстой засмеялся на блистательность собственной шутки и показал Крезьгуру играть, а когда тот стал наигрывать мелодию, не сразу попал в ритм, но все же спел:

Я на шаре воздушном парю в высоте,

Страх и холод дыханье сковывает.

«Эх, Гарнерен, давай побыстрей!

Еле едем, колымаги быстрее ходят».

Жак-Андрей говорит: «Мы не едем, плывем.

Посмотри, красота-то какая.

Неземное блаженство, демонический страх…»

Только демонов я не боялся.

Толстой сглотнул и снова выпал из ритма – вино начало оказывать влияние на речь графа. Но в этот раз он совладал с собой и закончил оду о себе:

Снизу люди-букашки,

А дома, как игрушки.

И сердце стучит и стучит –

Наконец приземлились. Кончился газ.

Вот он я, небес покоритель,

Вот он я, облаков укротитель.

Граф Толстой на земле и на воздухе

Славен. Героев герой.

Крезьгур доиграл мелодию и в очередной раз ахнул. Тут Толстой рассказал удмурту про диковинку, про полет на воздушном шаре, когда он поднялся высоко-высоко на хрупком тканевом пузыре, и там, вверху, столица казалась ему маленькой, а реки петляли по равнинам, как серебряные ленты. «Вот он лес, вот они улицы – все крошечное. Нет ни шума, ни голосов людей, ни ржания коней, ни скрипа телег. Мистическое чувство пре…пребывания в другом мире, – сказал Федор Иванович, попутно икнув.

Крезьгур покачал головой и спросил:

– А Бога ты видел?

–Я же спел тебе, дурья башка: ни демонов, ни Бога в облаках нет. Они где-то в другом месте живут. В головах или сердцах людей, быть может.

Крезьгур расстроился, даже перекрестился. А граф снова налил себе самогона. Выпил, закусил, занюхал рукавом и сказал:

– Давай еще попоем. Анекдотец на шлюпе вышел.

Музыкант расправился, начал наигрывать, а Толстой, снова промахнувшись с вступлением, стал петь:

На шлюпе напоил попа,

И тот уснул на палубе.

Тогда его я бороду

Приклеил сургучом.

Печать поставил гербову,

Там облик императора.

Команда потешалась вся кругом.

Федор Иванович перестал петь, показывая, как поп спит на палубе, а все вокруг смеются, затем попытался вернуться в музыкальный ритм и два раза не попал, заговаривался. Так рассердился на Крезьгура, что хотел встать, но не встал, и все-таки закончил свой напев:

Когда наутро батюшка

Подняться было рыпнулся,

Я закричал: «не смей ломать печать».

Пришлось тому священнику

Свою бородку остригать.

Что ж ты такой за батюшка,

Где борода твоя?

Внутренний гнев графа нарастал, и обращен он был на удмурта. Тогда Толстой, уже изрядно захмелевший, решил, что игра Крезьгура ему не по нраву, а уж с обычными гуслями он, при его опыте, уж как-нибудь сам сладит. Встал из-за стола и принялся отбирать музыкальный инструмент. Удмурт не отдавал, прятал за спиной. Тогда Толстой с его-то силищей как размахнулся, да как влепил упрямому музыканту затрещину. У того аж искры из глаз посыпались. Крезь выпал и издал неприятный звук. Осознавая быструю и легкую победу, граф самодовольно поднял инструмент. Да, видимо, со хмеля пошатнулся, да как