Арминий. Пределы империи - Роберт Фаббри

на сочных лугах; легкая местность для быстрого прохода даже в темноте. Лишь когда добираешься до холмов, дикий лес, которого так боятся римляне, вступает в свои права. Когда рассвет очертил скалистые пики горной гряды перед нами, мы начали подниматься к перевалу, рассекавшему ее.

Хотя никто из нас не спал, возбуждение от начала кампании стерло усталость, и я был бодр и свеж, когда Вар подозвал меня, едва мы приблизились к входу в перевал.

— Можешь начинать прочесывать холмы, Арминий, — сказал он, когда я осадил коня рядом с ним и поднял маску шлема. — Половина твоей алы на север, другая половина на юг; пары миль в каждую сторону должно хватить, чтобы выявить любую угрозу засады. Я поведу обе алы батавов медленным шагом на восток, так что ты сможешь отступить к ним, если попадешь в беду.

Это застало меня врасплох.

— Обе?

— Разумеется.

— Но как же прикрытие тыла? Наверняка одна из ал должна остаться здесь, у входа в перевал, на случай, если враг попытается запереть нас в ловушку.

Вар рассмеялся; снова как-то по-женски.

— Они не посмеют этого сделать, когда основные силы армии готовятся переправиться через реку, даже если бы они были здесь, в чем я сильно сомневаюсь, так как мы не видели никаких их следов.

— Это потому, что только начало светать.

Он посмотрел на меня с выражением, граничащим с возмущением из-за того, что я смею подвергать сомнению его решения.

— Вы правы, господин, — быстро подтвердил я, — десяти легионов должно быть более чем достаточно для охраны нашего тыла.

От этой легкости лицо Вара просияло.

— Именно; в конце концов, они начнут прибывать на западный берег в ближайший день или около того.

Я отсалютовал ему, удивляясь, как он выжил в Сирии с таким беспечным отношением к безопасности своих войск. Однако нутром я чувствовал, что он, вероятно, прав: никакой враг не попытается ударить сзади, зная, что в тылу неумолимо наступают десять легионов. И так я разделил свои силы и, приняв командование южным крылом, повел восемь турм по тридцать два человека в холмы, пока Вульферам с таким же количеством отправился на север.

Разведка на вражеской территории всегда требует осторожности, и мы продвигались вперед с методичной тщательностью. Я организовал свои турмы так, чтобы каждая прочесывала фронт в полмили, а сам остался в тылу с четырьмя резервными турмами, готовыми прийти на помощь любому из моих отрядов, если те попадут в переплет. Мы медленно продвигались вперед, постоянно поддерживая связь с основными силами Вара, идущими по перевалу, чтобы они не обогнали нас. Я даже не потрудился проверить, выслал ли Вар разведчиков перед собой: это было настолько элементарное действие, что мне и в голову не пришло, что он может пренебречь даже такой элементарной предосторожностью. Мы шли дальше, и к десятому часу преодолели почти половину тридцатимильного перевала, не увидев врага; мои гонцы приходили и уходили через равные промежутки времени, докладывая, что в главной колонне все спокойно, и что отряд Вульферама на севере движется с той же скоростью, что и мы, и тоже никого не встретил. Короче говоря, операция шла по плану, и это знание, должно быть, подтолкнуло и без того беспечного Вара к еще большей небрежности. В ту ночь мы разбили лагерь вместе с основными силами в перевале, и примечательно было то, что мы не возвели частокол и выставили мало часовых; Вар был убежден, что маркоманы слишком напуганы главной армией позади нас, чтобы представлять угрозу. И той ночью оказалось, что он прав; мы проснулись лишь от новостей о трех дезертирах и одной смерти от травм, полученных при падении накануне.

Мы позавтракали и вернулись на свои посты, чтобы двигаться к концу перевала, которого надеялись достичь к вечеру; к этому времени переправа через Данувий должна была начаться всерьез.

Все началось с одного крика, высокого и пронзительного; это был крик чистой, медленной, затяжной агонии, а не вопль раненого в бою, и донесся он позади нас. Один крик не заставил бы меня отозвать людей и броситься на защиту Вара; в конце концов, этому могло быть множество объяснений — правда, ни одно из них не было приятным для того, кто кричал. Второй крик, столь же душераздирающий, как и первый, встревожил больше, а третий, прозвучавший аккомпанементом ко второму, стал уже серьезным поводом для беспокойства. Именно в этот момент вернулся очередной гонец от командной позиции Вара; он не сообщил ничего нового и сказал, что выехал до первого крика, хотя добавил, что ему показалось, будто все три крика донеслись с одной стороны. И тут я связал одно с другим: три разных крика, три дезертирства за ночь; что, если это были не дезертирства, а похищения? Если так, то это заявление о намерениях: мы не одни, и этих троих только что принесли в жертву, чтобы обеспечить победу; так поступило бы любое германское племя. Но стоило этой мысли оформиться, как она подтвердилась безошибочным звуком германской атаки: рога и боевые кличи эхом разнеслись по холмам так, что, казалось, невозможно определить, откуда они доносятся — спереди или сзади. Одно было несомненно: отряд Вара атакован. Я послал всадников собрать дальние турмы с приказом следовать моим путем на север, а сам с четырьмя имеющимися отрядами двинулся на север, туда, где, по словам гонца, в последний раз находилась позиция Вара.

Мы мчались вперед так быстро, как позволяла густота леса. Звуки битвы нарастали с той же скоростью, что и моя уверенность: огромные силы, необходимые, чтобы вступить в бой с двумя алами батавов и иметь шанс на победу, означали, что прибытие двухсот пятидесяти человек мало повлияет на исход, — разве что люди Вульферама подоспеют с противоположной стороны в то же самое время.

Прорвавшись сквозь деревья, я увидел перевал; батавы, находившиеся в ста футах под нами, были жестко зажаты как с востока, так и с запада. Вар совершил классическую ошибку римского аристократа-командира, полагающего, что способности даются по праву рождения: он не провел разведку впереди, не прикрыл тыл и, как следствие, умудрился попасть в окружение; он идеально мне подходил. Около двух сотен пеших воинов-маркоманов подкрались, чтобы ударить с тыла, в то время как столько же бросились на него прямо по перевалу. Его кавалерия не смогла развернуться из колонны из-за узости прохода, и их численность была сведена на нет, так как одновременно могли сражаться не более десяти человек