Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

убивал, жены чужой от мужа не увел…» С недавних пор, когда она вошла в его жизнь навсегда, — он знал это, — хотелось на подобную исповедь ответить так: «Да, все это есть незамутненный билет в Царствие Небесное. Но что мне, рабу Божьему Александру, Царствие это, если не будет рядом ее… И в Царствии, и сегодня, сейчас, и всегда — в жизни сей?» Что мог понять человек, который никогда не любил, но думал всю свою жизнь, что любит, любим? Это же скорбно и страшно, Господи, и Ты, который сказал, что любовь от Тебя, что только она одна останется, когда народы исчезнут и пророчества прекратятся, — Ты теперь простишь нас за единственную в этой жизни любовь.

Она была на веранде — сидела с рукодельем, увидела и медленно встала, точно не верила глазам своим:

— Саша, Господи, Александр Васильевич, я рада… Но проходите же, прошу вас. — Видно было, как хочет она шагнуть навстречу и мучается, не в силах найти достойный повод для этого.

— Здравствуйте, Анна Васильевна. — В его устах имя и отчество звучали слитно, просто именем, любимым именем, с которым не расстаются ни на мгновение. — Я пришел почистить ваши ботинки, — произнес слова, которые всегда произносил при встрече с нею. — Почистить ей ботинки — это же было той самой крайностью любви, физической ее крайностью, на которую никто и никогда не бывал способен, он знал это совершенно точно! Заветная формула, открывающая все двери к ней, и она услышала, рванулась, и слова пропали, лепетала что-то малопонятное, неразборчивое, но разве в этом было дело… Она любила его — это было главное.

— Писем нет, я ничего не знаю (что она хотела знать? — нелепая мысль), почему ты в цивильном? Ты не на флоте более? Это так странно, давай сядем, прошу тебя, ты не давал знать о себе, я не знала, что и думать, ведь безобразие это, матросы с флагами, так страшно за тебя, так страшно… Я так ждала!

Он искал ее губы, и, слава Богу, ложная ее стыдливость исчезла, пропала куда-то, она отвечала словно в забытьи; он подумал: Сергей…

— Я люблю тебя, люблю (бог с ним, с Сергеем, нет его — и так хорошо, так повезло, право слово…).

Она тоже вспомнила, отстранилась:

— Ты все такой же… Такой же неуемный! — Он подумал: разве кому-то надобны уемные и респектабельные в чувствах? Это же ложь. — Сядем, прошу тебя. — Она и в самом деле вспомнила…

Он перешел к делу — тому, ради которого приехал:

— Пароход уходит через три часа, я купил каюту. Ты едешь со мной.

Не сказал — «я прошу тебя». Или: «умоляю». Просто: «ты едешь».

Анна встала — там, на подоконнике, семейная фотография: Сергей Николаевич, она, мальчик. Сын. Подошла, посмотрела долгим взглядом. Как? Отказаться от них навсегда? Это же невозможно! Это никак невозможно, что он такое говорит? Он не подумал, это в его духе: военный натиск, атака, перед которой невозможно устоять. И, уже понимая, что не устоит, спросила слабым голосом:

— А… Тимирев? Но, помилуй… Как же так?

Он молчал, не отводя взгляда, и в серых его глазах, враз потемневших, как море перед штормом, прочитала — не приказ, нет… Призыв.

Но еще лепетала невнятно, сбивчиво:

— А… Софья Федоровна? Мы дружны, я не могу предать двух людей сразу, это бесчестно, это невозможно, Господь не велел предавать.

— А меня? — спросил он тихо.

Она защищалась:

— Сергей ничего не знает, я же не могу ему сказать — вот так просто — взять и сказать. Нет, — нервничала, едва не плакала, это было невыносимо.

— Сергей Николаевич примирится. Так же, как и Софья примирилась.

— Ты сошел с ума! Я и представить себе не могу — что будет!

— Ничего не будет. Ни-че-го.

— Нет, — всплеснула руками, словно пытаясь оттолкнуть, закрыться, — побойся Бога! Мне жалко его, ты в состоянии понять? Жалко, я жалею его, он мне не сделал ничего плохого, как же так? Это невозможно, Саша… Нет.

— Анечка… Анечка, я так долго ждал. Вот — чтобы назвать тебя этим уменьшительным именем: Анечка. Я люблю тебя.

— Ты не понимаешь… — не знала, что возразить. И как? Чувствовала: любит. Это правда.

— Мне нечего больше сказать. Знай: в мире нет иного бытия для нас. Ты должна решить. Сейчас. Здесь все кончено для меня, я не вернусь в Россию, — наклонил голову коротким военным поклоном, повернулся, чтобы уйти. И вдруг увидел ее растерянное лицо, большие глаза, наполнившиеся слезами, и понял, что на пристань она не придет. Это было крушение; даже там, на трапе, когда сабля упала в воду и рухнула жизнь, — там было по-другому. Там он был хозяин себе и поступил по чести и долгу. Здесь же…

Он был зависим. От женщины. Единственной. Любимой. Желанной…

И он подумал: да, это так. Но тогда Софья… Она-то что же… И он-то — что же… Что же это было прежде, если только теперь, сказав, произнеся слова неведомые, невозможные и оттого единственно настоящие, понял в первый и последний раз в жизни (знал это), что вот, вот теперь и только теперь пришла любовь…

Остальное значения не имеет. Остальное — его уже нет, исчезло…

«Была ты всех ярче, верней и прелестней…» и

«Впереди неизвестность пути…»

Эти — сейчас совсем не случайные слова он вспомнил: 1914 год, какой-то случайно попавший в руки журнал. «Не кляни же меня, не кляни…»

* * *

Но она все же примчалась в порт. Смеркалось, и чайки кричали, разворачивался корабль, странный, без огней. Поняла: уехал. Навсегда — кто знает…

Полковник Дебольцов в Новочеркасске оказался только в конце лета скорбного 17-го года. Все было здесь по-прежнему — город на холмах, речки вокруг, атаман Платов на граните и вражеские пушки, отбитые казаками, — у памятника. И слепящее солнце в зените — все как всегда: бабы с базара и на базар, волы и фуры, старики в нарядных рубашках и цветных фуражках — будто и нет никакой войны.

Впервые в жизни задумался Алексей о том, что принято именовать «смыслом жизни». «Зачем? — горестно вопрошал он себя. — Зачем пришел я в этот бессмысленный, обезумевший мир, где нет ни разума, ни даже здравого смысла и где люди, подобно слепцам, валятся в помойную яму истории и утаскивают за собой столь много себе подобных, сколь в состоянии захватить… Ну почему, почему Государь никогда не вмешался — решительно и серьезно — в деятельность