Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

Уже сейчас я могу с уверенностью заявить: воображаемая реальность ужасает, она – мой самый большой страх. Ничто не сравнится с ночным кошмаром накануне отъезда. Надо как можно скорее пробудиться.

Вот я и в пути.

V

Шаги по дороге уверенны и упруги. От ворот постоялого двора дорога бежит вдаль и исчезает за линией горизонта, она словно движется сама и зовет меня последовать за ней. Расстояний пока не существует. Хочется не шагать, а бежать, и даже не бежать, а нестись вприпрыжку. Но подобное воодушевление длится недолго, через несколько часов темп меняется, невольно начинаешь осваивать навык долгой, монотонной ходьбы.

Темнеет прежде, чем приходит усталость. Засыпаешь счастливым, от того что завтрашний день обещает быть не хуже сегодняшнего. Светает прежде, чем приходит пробуждение. Встаешь быстро: только открыл глаза – и уже на ногах. Но теперь движения стали более размеренными, осторожными. Начинаешь задумываться о расстоянии. Однако ни о каких точных замерах или разделении маршрута на равные отрезки не может быть и речи. Западной метрической системе здесь не место: она лишала бы возможности наслаждаться вкусом экзотизма и к тому же приводила бы к постоянным ошибкам в расчетах; тут не меряют в километрах, милях или лье – только в ли.

Ли – мера удивительная. Это величина гибкая и переменчивая, она растягивается или укорачивается, подстраиваясь под путника. Если дорога поднимается круто вверх, то ли уменьшается, становится незаметнее: если путник увеличит длину шага, то увеличится и ли. Существуют равнинные ли и горные ли, ли для подъемов и ли для спусков. Задержки в пути и естественные препятствия, например броды или мосты, на которых взимают плату за проход, засчитываются как определенное количество ли. Таким образом, ли – это не эквивалент линейной протяженности в пространстве, но эта мера как нельзя лучше соответствует человеческому восприятию времени в пределах одного дня: десять ли – примерное расстояние, которое пеший путник преодолевает средним шагом за час по равнине.

Это я усвоил. Через час спрашиваю: «Сколько ли пройдено?» «Не меньше двенадцати», – отвечают мне. И вновь прилив сил, вновь хочется бежать вприпрыжку. Но вскоре приходится умерить свой пыл, я сажусь на лошадь. Она нервничает, а возможно, уже устала. Наконец-то привал. Со временем мой темп станет размереннее. Танцующих проходок будет меньше. Жесты, поначалу размашистые, приобретут сдержанность. Я примирюсь с усталостью мышц и с нарастающим чувством голода, мне будет одинаково хорошо и в седле, и в кресле на постоялом дворе. Постепенно все дни сольются в единый поток. Да и само понятие «день» утратит смысл, неизбежно вытеснится другой мерой – этапом, переходом, который нередко завершается за полночь.

Этап становится мерилом всего в дороге. Он властвует безраздельно – не над недвижимым миром, что подчиняется вращению светил, а над живыми тварями, смиренно несущими свою поклажу. Этап неумолим и самодостаточен. Но где-то там, вдалеке, изначально намеченная (воображаемая!) цель напоминает о себе глухим бренчанием бубенцов на сбруе мулов… Как же меркнет ее образ перед повседневной реальностью, которая, однако, неуклонно эту цель приближает! Не столь важно, куда именно ты целый день шагал, важно лишь, что в конце очередного этапа, на привале, давая отдых натруженной пояснице и мускулам, ты говоришь себе: «Хороший был сегодня переход».

VI

Неизменный бог путешественника – толстенький круглоголовый старичок с прозрачным, дымчато-золотистым тельцем, поблескивающим в лучах послегрозового солнца. Его ножки стянуты незаметным длинным одеянием, отчего шагать он не может, и приходится тому, кто шагает по дороге, нести его на себе… Однако он способен, движимый внутренней силой, сам устремиться в свет. Его мантия скрывает очертания фигуры и конечности… если они вообще имеются. Ибо божеству совершенно не обязательно принимать человеческий облик. А уж если и воплощаться в каком-нибудь теле, то следовало бы сотворить себе не по паре рук и ног, а сразу по десять-двенадцать, торчащих во все стороны из плеч и чресел, – и катись себе колесом по дороге! Но по линиям складок на одежде можно угадать ручки со сцепленными пальчиками, сложенные на груди, – там, где должно быть сердце. Вот только вместо сердца у него пустота. Чувства ему неведомы. С давних пор считалось, что сердце – орган, отвечающий за любовь. Различали «слова, рожденные сердцем» и «слова, рожденные рассудком». Настало время пересмотреть божественную анатомию. Кажется, еще никому не приходило в голову боготворить мозг; он ведь заточён в черепной коробке, он узник, замурованный в темнице. Но тогда чему или кому мы обязаны способностью воспринимать Другого, ощущать нечто абсолютно иное?! Уж точно не в кишках и не в желудке зарождается это чувство! Это свечение в мускулах, это зеленовато-золотистый отсвет, промелькнувший в суровом взгляде… мой маленький божок есть свет и насмешливое величие… На его круглом, морщинистом, рябом личике навечно застыла хитроватая ухмылка. Он совсем не внушает положенного благоговения.

Не знаю, кого именно хотел изваять мастер: китайского проповедника буддизма или даосского мудреца. Одно можно сказать наверняка: ни иудейские притчи, ни заповеди Христа ему были неведомы. Да это и неважно. У образа божества нет четких канонов, и потому я волен наделить моего божка самыми необычайными свойствами. В недрах его черепной коробки, в чертогах разума, имеется некая область, сияющая ярким, переливчатым светом, приглашающая поселить в ней всё, даже мимолетные, мысли… Вот таким будет мой карманный божок путешественника. Незаменимый атрибут странника, коим я становлюсь. Свободный от догм, он не станет тяжелой ношей для моих мулов. Отныне я буду приписывать ему все божественные решения: подобно молнии над Синайской горой, они будут переноситься из моей головы в его и последовательно опровергаться всё новыми и новыми «заветами». А поскольку мой божок соткан из драгоценной материи, я уверен, что всё это примет благородные оттенки подернутого патиной золота, фактуру дымчатого хрусталя, испещренного внутренними пустотами, нежно-золотистого кристалла, полного страстей, скрывающихся под ледяным блеском.

VII

И вот я, наконец, у подножия замысла, у подножия горы, на которую мне предстоит взойти. Я предвижу дуновение возносящих к небесам словесных потоков, и ветер с вершин, и созерцание долины, и покорение высоты, и взмах крыла… Но устоит ли это восторженное чувство, когда начнется настоящее восхождение? Я у подножия самой что ни на есть реальной горы. Так кто же кого потащит наверх и кто выдохнется быстрее – поэт или альпинист?

Я прекрасно понимаю, что и того, и другого уже обошли, опередили,