В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев

то, что в настроении народа произошел перелом: люди стали задумчивыми и неразговорчивыми. До этого жизнь в лагере кипела ключом. После встречи с Абдуловым и с приездом базисной партии, людей собралось небывалое число — восемьдесят человек. Бивуак выглядел поселком: стояло два десятка палаток, каждый вечер около них горело несколько костров, пели песни, голосисто наигрывала гармошка.

Последние же два дня люди редко выходили на улицу, сидели в палатках маленькими группами.

Распоряжение Леснова прекратить работы и выехать в Едникан не принесло облегчения Николаю. Он хорошо понимал, какого труда стоило Леснову дать такое распоряжение.

Богжанов познакомил с содержанием радиограммы инженерно-технический состав партий.

— Ну, вот, видите — и Леснов моего мнения, — лукаво подмигнув присутствующим, проговорил Четвероногов, начальник базисной партии. — Я говорил, что надо ехать на зимние квартиры.

— Ехать нельзя! — отрезал. Богжанов. — Снег еще может растаять. Но не это главное. Вы читаете радиограмму, но не читаете мыслей начальника экспедиции. Разрыв между звеньями так и оставим?

— А это позвольте вас спросить — оставить его или залатать? — усмехнувшись заметил Четвероногов. — Мы свое дело сделали — базис измерили. А в смысле пунктов — печаль ваша. Мы имеем свое задание, Абдулов — свое, у вас — свое, Картина совершенно ясна.

— Ну и уезжай! — бросил ему в лицо Абдулов. — Обойдемся и без тебя! Поезжай, да поскорей!

— Николай Петрович прав, надо приложить все силы, чтобы ликвидировать разрыв, — заявила Ирина.

— Вам бы лучше помолчать, из соображений этики… — намекнул техник из партии Абдулова. — Здесь решаются не любовные дела, а производственные.

Богжанова взорвало.

— Выйдите, — сквозь зубы процедил он.

— Что ж и выйду, — заявил техник и, набычив голову, направился к выходу.

В палатке воцарилась неловкая тишина. Николай кусал губы от злости и не находил слов.

— Может, в самом деле, надо кончать, — неуверенным тоном начал помощник Абдулова. — Распоряжение есть приказ, Я так понимаю.

— Трудненько зимой работать, — раздался чей-то голос в углу.

— Продуктов не густо осталось, — напомнил другой.

Богжанов понял: мнения разделились.

Было решено поговорить со всеми работниками трех партий.

Николай говорил горячо, призывая закончить работу. В конце выступления заявил, что предлагает остаться добровольцам. Кто не согласен, может ехать.

— Вы не правомочны распоряжаться моей партией, — выкрикнул Четвероногов. — Ребята, пошли собираться в дорогу! Любителей командовать много найдется.

Из партии Четвероногова, которая стояла отдельно от всех, выдвинулся рабочий по прозвищу Усач. Он разгладил усы и неторопливо заговорил:

— Что же получится, когда в одном доме будет три хозяина? Без командира нам жить никак нельзя. Но по-моему, соль кроется в том, что надо отличать любителей командовать от тех, кто умеет командовать.

— Это фразеология, — перебил его Четвероногов. — Эту песню мы наизусть знаем. Богжанову пункты дороже людей.

— Мой сказ короткий, — продолжал рабочий, не обращая внимания на выкрики Четвероногова, — мы делаем одно дело, а потому прошу Николая Петровича принять меня к себе.

С этими словами он направился к людям партии Богжанова. Вслед за ним вначале по одному, а потом группой, перешли остальные. С Четвероноговым осталось всего пять человек.

«Победа»! — пронеслось в голове Богжанова, и он облегченно вздохнул.

2

Из партии Богжанова в Едникан уезжал один Глыбов. Лихорадка выматывала из него последние силы и приходилось удивляться, откуда он берет способность передвигаться и говорить. А говорить ему приходилось много. Как-то само собой получилось, что в его палатке установилось посменное дежурство работников партии. Скромный, никогда не повышающий голоса, с добрыми, немного грустными глазами, он полюбился всем за чистоту мыслей, ровное обхождение. Заядлые здоровяки, вроде Набоки или Нурдинова, проведя в его палатке час или два, уносили в себе новые силы. Часто навещал Глыбова Слепцов. Приносил ему какие-то снадобья, приготовленные из трав. Чтобы найти эти травы, он часами рылся в снегу. В плохую погоду, когда всю местность накрыли тучи и валил густой снег, Слепцов ушел на охоту. Перед этим заявил Богжанову, что спасти Глыбова может горячая оленья кровь. В лагерь вернулся он на второй день, ужасно расстроенный от постигшей его неудачи.

Часто бывал у парторга и Богжанов. Как-то незаметно для него разговоры их кончались спорами.

Глыбов говорил тихо, задушевно. Богжанов, порывистый в движениях, со взглядом немного исподлобья, нет-нет срывался на резкий тон. Вообще-то Николай обладал такими же качествами что и Глыбов, но угловатый характер и горячий ум толкали его порой к поспешным выводам.

Накануне отъезда Глыбова они опять поспорили. Разговор зашел о том, что в базисной партии у части людей появилось местническое настроение: это мой план и дальше ничего не хочу знать. Причины этого Глыбов видел в одном, а Богжанов — в другом.

— Там потому разброд, что демагоги играют первую скрипку и ими дирижирует сам начальник, — сердился Николай. — Он уже не в силах применить к подчиненным меры принуждения. А раз так — надо ждать безвластия, анархии, кто куда…

— Сила в коллективе! — возразил Глыбов.

— Верно, сила в коллективе, — согласился Богжанов. — Но в коллективе должно быть ядро из самых лучших, которые бы держали всех безвольных, шатающихся…

Спохватившись, что он опять горячится, Николай рассмеялся:

— Опять мы с тобой сцепились, Анатолий. А ведь ты уезжаешь.

— Ничего страшного, — улыбнулся Глыбов. — Со спорами интересней и полезней. — Мне говорили ребята, что Ирина отказалась ехать? — после небольшой паузы спросил он.

— Отказалась, — ответил Николай, с трудом подавив улыбку.

Радость, про которую нельзя было рассказать, которую приходилось скрывать, которая заставляла учащенно биться сердце, эта радость Николая смущала и делала робким. Он стыдился поведать о ней даже своему лучшему другу Хасану Абдулову.

Выйдя от Глыбова, — время было позднее, в лагере уже погасли огни, — он остановился у своей палатки, чутко прислушиваясь к ночи. Николай колебался. Закурил папиросу, жадно затянулся, бросил ее и торопливыми шагами направился к Ирине. В этот миг он ни о чем не думал, забыл все, что его окружало. Хотелось одного, чтобы Ирина принадлежала ему, смотрела только на него, улыбалась только ему и разговаривала только с ним. Неведомая сила толкала вперед.

Но едва он откинул полог ее палатки, на смену решительности пришло смущение. Выручила его Ирина.

— Я вас ждала, — просто сказала она, приглашая садиться. — Володя с Жоржем только что ушли. Спасибо, не забывают, а то вечер такой длинный…

В тусклом свете ее лицо выглядело грустным.

Богжанов облегченно вздохнул. Тревоги сразу же улетучились. Сидел он молча, наслаждаясь уютом ее полевой квартирки.

Палатка Ирины была такая же, как и все, но казалась ему особенной. Две оленьи шкуры лежали поверх хвои, накрытые одеялом. Подушка с чистой наволочкой. Свечка, укрепленная на палке, не кривилась. В мужских же палатках такие