Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— Утром приходим — а они белые-белые…

— Белые! Так они и есть белые! Мистика!

— К бесу это все, выпьем! — предложил Войков. Бутылка была длинная, с печатью на боку. — Имение его величества, — по складам прочитал Войков. — Ливадия. Густое царское вино… — налил себе и еще кому-то, с другой стороны стола спросили: «Это же народная кровь? Как ее пить?» — «А вот так!» — Войков начал не то глотать, не то судорожно икать, высоко запрокинув бокал над головой.

— Товарищи! — кричала начальница хора. — Мы тут яйцо кушаем, а у Владимира Ильича яйца… То есть — яиц… Я хотела сказать — куриного снесенного нет! И рабочие теперь голодают, как же так?

— Товарищи, это верно. Нужно послать яйцо… То есть яйца — ну, куриные, то есть снесенные — в Кремль! Если в Кремле будут… ну, то, что куры несут, — мы победим, товарищи! Накушавшееся правительство будет принимать верные решения!

С блюда снимали икру черную и красную — пальцами, кто-то смеялся и сразу же начинал плакать: «Ленина жалко… И Свердлова жалко… И царя — тоже жалко». Кто-то вышагивал обнявшись, и грохотал рояль — Дидковский уже не играл, а барабанил, но — все равно…

А толстуха Катя с завода Злоказова стояла в углу и, мрачнея все больше и больше, слушала пьяную болтовню гостей, и слышала она в этой болтовне нечто совсем не праздничное.

— Товарищи… — подошла к столу. — Я не понимаю… Мы что же, мальчика больного хотим убить?

— Ну? — удивился охранник. Он уставился на Катю и перестал жевать.

— А девочки?

— Дак ведь… Ты чё, Катька?

— Я? Я говорю: царь — он помазанник, как же так? Нельзя помазанника тронуть!

— Еще как и тронем-то! Ссыте на нее, товарищи, она — бешеная!

Мадам схватила со стола блюдо с квашеной капустой, подошла к Кате, швырнула:

— Ты… Ты дура! — Капуста облепила лицо, посыпалась на пол, Войкова взмахнула руками и зычно, словно трубящий слон, пропела: — Слезами залит мир безбрежный…

Все вскочили, посуда полетела на пол, экстаз сделался всеобщим. Пели хором, сначала нестройно, вразброд, потом слитно и слаженно:

— Вся наша жизнь — тяжелый труд…

Большевик, похожий на Дзержинского, рванул из угла знамя — красное, с аккуратно нашитыми белыми литерами: «Мы есть, мы — будем!», развернул над головой, крикнул совсем трезвым голосом: «Стройся, товарищи! Тесней ряды!» — и двинулся первым. Остальные замаршировали следом — стройно, с пением: «Над миром наше знамя ре-е-ет…» Толстяк в гимнастерке (за столом ел жадно, больше всех) споткнулся и выронил из плохо застегнутого ридикюля молочного жареного поросенка, вкуснятинку пхнули — раз, другой, кто-то наступил, кто-то поскользнулся, а песня крепла: «Слепое зло падет бессильно…» Вывалились скопом в коридор и замерли, словно на стену налетели: стоял Яков Юровский, новый комендант Дома особого назначения, где содержались под стражей Романовы. Был он трезв, строг, смотрел непримиримо, кепка в правой руке на отлете.

— О, товарищ Яков! — выкрикнул Голощекин нарочито веселым голосом. — Да здравствует наш товарищ Яков!

— Стыдно, — тихо сказал Юровский. — Рабочие — на фронтах гибнут, а они пьют, гуляют, заблевали все… — не глядя, сорвал плакатик с изображением вождя, товарища Ленина, скомкал, размял, как для известной надобности, и, подойдя к классическому трюмо красного дерева, тщательно сбросил остатки переваренного борща с подзеркальника, а по зеркалу все размазал — торопился очень…

— Рас-стре-ляю… к чертовой матери… — Голощекин все же был сильно подшофе и несуразно взял под козырек.

— Телеграмма получена! — вещал между тем Юровский, потрясая розовым бланком правительственной связи. — За мной все, кому положено!

По лестнице двинулся первым, гости толпой несуразной следом, постепенно все построились по должностям и значимости, песня вскипела с новой силой: «Чья власть на свете так сильна?..» Реплики вспыхивали то там, то здесь: «Девок, девок изуродую — мать родная не узнает!» — это кто-то предполагал о царевнах, «Святая… эта… которая…» — формулировал еще кто-то, хозяин же недавнего торжества, Войков, открывал, срывая ногти, один ящик за другим — в стенных шкафах, столах, тумбочках и столиках искал куда-то запропастившийся маузер. Найдя же — вывалился в хвосте гостей на улицу.

Была ночь, тишина плыла над городом, ни огонька вокруг, в отдалении, словно гроза надвигалась, звучали раскаты. Все враз отрезвели, Голощекин подошел к Юровскому: «Пушки сибирцев, торопиться надо». — Вдруг начальница хора с треском разодрала белую праздничную кофточку: «Ах, тальянка ты, тальянка, — взвыла, будто пахучая мартовская кошка, — косогором улочка на тебе…» — «Вся жисть, тальянка, все одно — разгулочка!» — подхватила толпа, бросилась в пляс, непримиримый, злобный, разухабистый и свальный. Кто-то рвал на себе волосы и топтал пиджак, кто-то выкаблучивал так, что земля из-под ног летела, как из-под песьих роющих лап. Посреди хаоса и воя замер со знаменем в руках похожий на Феликса, стоял икая, голова клонилась долу, вокруг топали, кто-то крикнул: «Царствию рабочих и этих… пособников… подвижников… подельщиков… ну — крестьян — конца не буди-ить…» — «Феликс» дрогнул и с грохотом рухнул, наступив на край полотнища. Оно разодралось с оглушительным треском. Но — никто не заметил, не до того было. Женские голоса пристроились, выводили ладно, все покрывала голосина начальницы хора: «Ах, тальянка ты, тальянка, ты не плачь, красавица, мы свово царя-поганку вздрючи-им за яйца!» — в последнем слове она не спела «и краткого», вышло очень мелодично.

Голощекин между тем подошел, держа руку под козырек не по уставу, странным таким углом — к Юровскому, на запястье военного комиссара болтались на длинной цепочке «романовские» золотые часы.

— Милый Яков… Ход революционного времени — неу… нео… остановим! — нашел окончание и уронил часы. Поднял, приложил к уху: — А все равно — идут! Ишь, какие-царские-сякие…

— Ну ладно, хватит, все! — гаркнул Юровский. — Поехали, — скрылся в темноте. Все стихло — словно дирижер палочкой взмахнул; Голощекин, продолжая держать руку у козырька, — момент требовал значительности и силы, — направился к автомобилю, там уже сидели Войков и все остальные. Дверца оказалась захлопнутой некстати, Шая начал рвать ее: «Пустите, пожалуйста…» Дверца не поддавалась. «Как же так, — недоумевал Голощекин, — ведь без меня не может… не может совершиться…» Наконец он догадался, что следует особым образом повернуть ручку, дверца открылась, свалился на сиденье, встал: «Господа! То есть… мы против господ, значит, я к тому, что главное… событие двадцатого века совершится неотвратимо! Однако… Здесь запах?» — «Шая, ты заблевал всю машину! Сядь!» — «Что значит — заблевал? Это мы о-чи-ща-ем-ся! В новую прозрачную… То есть — белую… Нет. Светлую жизнь! Товарищи! Весь мир следит за делом рук товарища Ленина!