Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

Третий закон касался злоупотребления невольницами, которыми бессовестно промышляли как публичными женщинами. Лятиф-паша возмутился таким злоупотреблением и запретил его под строгим наказанием. Он дал самое строгое повеление тотчас открывать подобные преступления и угрожал тысячью ударов плетью каждому, кто осмелится преступить его закон. К этому наказанию прибавлено было еще то, что невольницу продавали более благородному господину и вырученные за нее деньги правительство конфисковало. В случае же если невольница поступала в такое распоряжение без ведения и не по воле своего господина, то все-таки предписывалось продать ее в Каир и вообще вывести за границу, а прежнему ее владельцу выдать за нее деньги по ее стоимости. Остальные два закона воспрещали дикий вой при погребениях и обычное в Судане обрезание девушек, что, следуя строго постановлениям ислама, должно быть выведено с этих пор.

Из всего этого видно, что за человек теперь управляет Восточным Суданом. Мне придется еще несколько раз упомянуть о нем. Хотя он судил обо мне по жившим в Судане европейцам и потому обращался с нескрываемым пренебрежением, но скоро я снискал его благосклонность и он оказал мне такие услуги, которые я справедливо могу назвать благодеяниями.

В продолжение нескольких дней мы принуждены были пользоваться гостеприимством доктора Пеннэ, потому что, несмотря на все старания, не могли отыскать себе приличного помещения. Единственный сносный дом, который мы видели, принадлежал одному итальянцу, который считался первым аптекарем провинции Восточного Судана, на самом же деле он был прежде просто купцом. Некогда он от скуки прочитал одно фармацевтическое сочинение, потом в Смирне во избежание голодной смерти был учеником в аптеке и узнал искусство составления лекарств лишь настолько, что мог выдать себя за аптекаря в Египте. Здесь практика докончила его образование. Он поступил на государственную службу и был послан в Восточный Судан.

Но этот добрый человек, по имени Лумелло, менее занимался порученными ему больными госпиталя, чем продажей и покупкой хорошеньких невольниц. Он завел себе дом и сад и между прочим занимался выгодным ремеслом отравителя. По крайней мере, он помог одному врачу-итальянцу (я забыл его фамилию) отправить нескольких человек в лучший мир. Доктор же взялся за подобное занятие из-за денег или за красные слова. Кроме того, были другие достаточные основания считать нашего Лумелло архиплутом. Такова была его репутация.

И вот именно этому-то человеку предстояло сделаться нашим домохозяином, несмотря на то что прочие европейцы старались всеми силами отговорить нас не иметь с ним решительно никаких дел. Но что же нам было делать? Был близок период дождей, другой квартиры нельзя было найти, в доме же приветливого француза было слишком мало места для наших занятий. И так мы взяли у Лумелло «павильон» или скорее нечто вроде собачьей конуры, окруженной с трех сторон садом. Мы заняли ее за 60 пиастров в месяц и заплатили вперед за три месяца. Четверть этой суммы была бы щедрой платой за такое скверное помещение. Мы наперед знали, что вскоре поссоримся с хозяином, но, несмотря ни на что, принуждены были снять квартиру. Одно было хорошо в этой жалкой хижине: перед дверью ее находилась беседка, в которой мы могли проводить весь день, а также обедать и спать.

Теперь я хочу забежать вперед и рассказать наши приключения с господином Лумелло. Когда итальянец выказал нам свою враждебность, а без нее он не мог долго жить, то я принял меры для защиты своей жизни от всех его ухищрений. Обстоятельства помогли тому, что я выбрал argumentum ad hominem[69]. Лумелло безо всякой причины запер свой сад, прежде для нас открытый, потом, на свою голову, обвинил меня перед пашой и начал раздор, который тянулся целые месяцы. Я имел основание серьезно опасаться, что господин Лумелло отравит меня при первом удобном случае; поэтому, чтоб смирить его, я в один прекрасный день отправился в диван аптекаря, вооруженный пистолетами и в сопровождении каваса Али-ара. Между нами начался следующий диалог: «Bon giorno. Signor Lumello»[70], — сказал я. «Bon giorno lei, carissime Signore[71], — весьма приветливо отвечал старый льстец. — Ben yenuto»![72] — «Vi ringazio[73], господин Лумелло, я пришел, чтоб поговорить с вами кое о чем. Вы знаете, я ожидаю, что вы меня отравите… Пожалуйста, господин Лумелло, не прерывайте меня. Господин Лумелло, вам известно, что вы отравили нескольких особ… Пожалуйста, не горячитесь без причины; я пришел для того, чтобы… вам сказать, что тотчас вас застрелю, если только заподозрю, что принял яд. Вы знаете меня, милостивый государь. Положитесь же на мое слово, что вам будет стоить жизни только одна попытка применить свое искусство ко мне. Я также поручаю своему кавасу отомстить за меня, если я внезапно умру. Али-ара, скажи, что сделаешь, если господин Лумелло отравит меня?» — спросил я его. Али-ара погладил бороду и с горящими от гнева глазами отвечал: «Клянусь Аллахом и его Пророком, клянусь головой моего отца, что я тебя застрелю, если ты сделаешь что-нибудь дурное моему господину; если он прикажет, то я тебя сейчас же застрелю!» — «Вы видите, синьор Лумелло, что со мной шутить нельзя, — сказал я. — Addio, Signore! A rivederla!»[74]

Лумелло остался в своем диване уничтоженный и, дрожа всем телом, бормотал про себя: «Tedesco matto, furioso, maladetto!»[75] Я навсегда был огражден от его искусства.

Впоследствии он горько на меня жаловался. Новому консулу, доктору Рейцу, он рассказывал, что я мог его убить.

28 июня. Вечером пришли письма с родины и от барона Мюллера. В одном из последних были такие тяжелые оскорбления, что я не мог продолжать с этим человеком никаких отношений, особенно когда он отказывался от нас и объявлял, что не будет больше высылать денег. Ему, по-видимому, было совершенно все равно, что мы будем ужасно нуждаться. Я ему тотчас написал, что отныне прерываю с ним всякие сношения, но до его приезда буду продолжать исполнять свои обязанности. По своему письменному обещанию он должен был приехать в середине июля. Вместе с тем я требовал от него присылки мне денег на обратный путь, на путешествие более чем за 600 немецких миль!

Ночью был первый дождь с грозой. Гроза, собственно, была не сильная. Утром природа была как бы обновленная. В нашей беседке царствовала поистине благотворная прохлада, а в саду кусты казались еще зеленее прежнего.

Уже несколько дней, как обе реки постепенно поднимаются. На Голубом Ниле это совершается