Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

что в этом дожде каждая падающая капля величиной с пулю. В короткое время вода в трюме поднялась на фут, и мы все насквозь промокли. С великим трудом я спас от воды препарированные птичьи шкурки, которыми были наполнены все ящики.

Вскоре дождь прекратился, но мы поставлены были в очень печальное положение. Мы дрожали от холода всем телом и на открытой со всех сторон барке не очень-то приятно себя чувствовали. Люди заметили поблизости деревню, куда и побежали все, за исключением корабельной прислуги. Жители, увидав вооруженных людей, сперва испугались, и мужчины убежали в лес. Но они возвратились, узнав, что дело лишь за сухим и теплым ночлегом. Они очистили нам токуль и раздули громадный огонь, у которого мы могли согреть наши окоченевшие члены и приготовить крепкий кофе. Однако же наш ночной покой был встревожен кроме воя гиен еще вторым ураганом, который хотя ничего не повредил в нашей деревне, но барке снова грозил опасностью.

21 сентября. Сегодня утром мой слуга Гитерендо в первый раз заметил в лесу обезьян. Я тотчас сошел на берег, застрелил выпорхнувшую передо мной большую сову и начал преследовать обезьян, которые, гримасничая, с большим проворством пропали в тернистых кустарниках.

24 сентября. Вчера вечером был опять сильный дождь. Сегодня в полдень мы достигли деревни Абу-Харрахс, находящейся на правом берегу Голубого Нила. Здесь я захотел остановиться ради прекрасных лесов по обеим сторонам реки. Мы заняли оставленную казарму албанских войск. Туда я приказал снести нашу поклажу, когда до некоторой степени очистили от грязи три комнаты, в которых еще можно жить.

В следующие дни кроме очень добычливой охоты мы получили еще несколько подарков от живущего здесь кашефа. По турецкому обычаю, он прислал сверх того несколько баранов «для кухни». Что его нужно было отдарить за его «акрамэ», это было понятно само собою, а из его слов было достаточно ясно, что он желал и спиртуозного. Поэтому он получил несколько бутылок хорошей водки, и мы навсегда стали приятелями.

30 сентября. Мы охотились в лесах на другом берегу, куда беспрестанно переезжали кроме нашей барки еще две другие. Во время одной из этих охот только мы углубились в лес не больше чем на сто шагов, как перед нами поднялся крокодил около 8 футов длиной и спрятался в ближайшем кустарнике. Мы окружили заросли с оружием наготове, но крокодила и след простыл.

Охотясь и при этом преследуя различных птиц, я через час с лишком достиг «тахера», или возвышенности (буквально: тыла) степного леса, где заблудился и возвратился к реке лишь к полудню, весь в поту, измученный, истомленный и с ужасной жаждой. Не думая долго, бросился я к воде, чтоб напиться. Если б даже смерть явилась передо мной, и то бы я попробовал охладить свой жаждущий язык, потому что здесь, во Внутренней Африке, жаждущий не в состоянии противостоять виду воды: так ужасна мука, которую он испытывает.

Напившись, я осознал, что повредил себе, и стал опасаться дурных последствий, которые действительно не замедлили явиться. Тихой ходьбой я пробовал прохладить себя, но потом, до смерти утомленный, опустился под тенистое дерево. Мои люди нашли меня здесь почти без чувств и снесли в наше жилище.

Голубой Нил постоянно спадает теперь (в иные дни на 9 дюймов), несмотря на беспрестанные грозы и ливни. По-настоящему дождливый период должен был бы уже окончиться, и старожилы не помнят такого долгого продолжения его. Трава в степи от 6 до 8 футов вышиной. Есть надежда на необыкновенно богатый урожай дурры. Вблизи деревни степь засеяна этим плодородным злаком. Лятиф-паша дал полезный приказ, чтобы войско разводило свои собственные поля. Две роты солдат, квартирующих в ближайшем городке Волед-Мединэ, обработали такое громадное пространство земли в пустыне, что его не обойдешь за целый день.

10 октября. Наш дом превратился в лазарет. Я уже целую неделю лежу в климатической лихорадке. День и ночь меня мучит сильнейшая головная боль. Четверо из моих слуг-арабов захворали, и Тишендорф тоже слег. Часто у него такой сильный бред, что прочие принуждены его держать, потому что в бреду он уходит ночью из дому и бродит около реки. Никто из нас, конечно, не работает; немногие, оставшиеся здоровыми, должны неотлучно ухаживать за больными.

Многие заболели в нашей деревне; а в Волед-Мединэ лихорадка так сильна, что там ежедневно умирает в среднем до 15 человек. Со всех сторон меня уверяют, что именно этот месяц самый дурной из всех. Грозы и ливни продолжаются.

Мне принесли одну из тех змей, которых туземцы называют ассала. Араб убил ее дубиной. Она не ядовита, и ее едят. Лежащий передо мной экземпляр длиной 10 парижских футов, змея, должно быть, недавно поела: брюхо ее в середине тверже бедра здорового мужчины. Красивый рисунок ее кожи побуждает туземцев делать из нее украшения, например, обшивать ножны кинжалов и т. п.

Из Волед-Мединэ барки возвратились пустыми; они отправлялись туда за дуррой. Прошлогодний урожай весь вышел, а новый еще не созрел. За ардеб, или 4,8 венской осьмины, платят обыкновенно в Волед-Мединэ по 6 пиастров.

Мы ужасно желали получить одну из этих барок, чтоб иметь возможность возвратиться в Хартум. Без врачебной помощи мы не можем здесь оставаться дольше.

Уж несколько дней мы замечаем предвестников пассатов — прохладные дуновения. Можно надеяться, что скоро появятся эти желанные ветры и уменьшат ужасный зной. Часто ночью у нас +28° по Реомюру.

14 октября. Тишендорф серьезно заболел и целую ночь напролет бредит. Даже старого турка Али-ара схватила лихорадка. Остался здоровым один только повар Мансур.

Много раз он избавлял меня от головной боли очень странным средством. Он разводит в чашке соль с лимонным соком и, раздев меня совершенно, натирает этим все тело, произнося при этом наизусть фахта и значительное количество набожных изречений, между которыми часто повторяется: «Бэ исм лилляхи эль рахман эль рахим». Потом он трет виски, собирая, по его выражению, «на лбу солнце», так как он приписывает мою болезнь влиянию солнечных лучей. После этого, собрав кожу на лбу, он стягивает ее немного с головы, вливает мне раствор в уши и тогда уж тщательно меня вытирает. Головная боль обыкновенно исчезает совершенно или по крайней мере на время.

Причину облегчения боли я оставляю неразрешенной. Все это найдут, пожалуй, смешным; но чего не позволит совершить над собой больной, если только имеет надежду на облегчение своих страданий!

Нам пришлось еще целую неделю оставаться в Абу-Харрахсе, а мы не выздоравливали. Лишь 21 октября нам удалось нанять