Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

казак начал связывать руки, — захохотал, да так, что казачок не удержался и начал вторить. Потом по команде Грунина двинулись, комиссар шел последним, бандиты хрипло пели о цыганке с картами и «центральной тюрьме». Слева, у стены, Дебольцов увидел двух повешенных, в мешках. Рядом стояла элегантная дама в длинной черной юбке и ослепительно-белой блузке, лицо накрывала тень от огромной черной шляпы с полями. Дама обнажила нож и, вглядываясь в недоумевающее лицо Дебольцова, перерезала веревку, труп рухнул, Грунин, проходя мимо, вежливо отдал честь и сказал: «Желаю здравствовать, Надежда Константиновна…» Происходящее напоминало дурной сон. Когда вошли в подворотню, выход из которой был забран досками, отчего света почти не ощущалось, палач — бритый наголо плотный молодец в толстовке, перетянутой кавказским ремешком, — вытащил из кармана элегантный томик и прочитал по-немецки стихотворение и сразу же перевел: «Цветы могут и не пахнуть, но женщины пахнут всегда!» Что должна означать эта выходка, было совершенно неясно, однако смеялись все: палач, казаки, бандиты и вдруг появившаяся Надежда Константиновна. «Приступайте», — распорядился палач, бандитов водрузили на скамью под виселицей, которая была устроена на балке, положенной поперек потолка, мгновенно обрядили в мешки, казак, поправляя, приговаривал, будто кашки просил поесть: «Не боись, милки, терпеть не долго, гибель ваша будить скорой и без боли, несу ответственность!» Грунин спросил, растягивая слова: «Ну-у, каки-е бу-удут по-о-следние-е же-ла-ния?» — «Подавись ты, фраер, какашкой!» — донеслось из-под мешка. «И сунь в рот и вынь сухим!» — Оба засмеялись так, что скамейка начала ходить ходуном. И в это время Шейнкман отодвинулся от стены и заговорил с нарочитым местечковым акцентом: «Я тгебую мене гасстгелять. Я — уже пленный!» — «Вас?» — Изумление Грунина было деланым, видимо, комиссар уловил это. «Уже мене», — повторил, улыбаясь. «Но вы «уже» Госсию пгодали! — взбеленился Грунин, стараясь, впрочем, говорить спокойно. — Вы все ее теперь вместе продаете. Ее от вас нужно спасать». — «Ну, это ви ничего нового не го-вогите, — сказал Шейнкман. — Бей жидов, спасай Госсию — это уже не довод. Это общее место».

— Ладно. — Грунин вытащил револьвер, протянул Дебольцову. — Полковник, я полагаю, это будет уместно.

— Ведите себя прилично. — Кажется, Дебольцов ожидал этой выходки: офицер с перламутровым голосом с первой секунды был ему антипатичен. Но Грунина трудно было остановить.

— Не смейте мне делать замечаний! — заорал он. — Боитесь — так и скажите! И нечего тут…

— Молчать. — Дебольцов не повысил голоса. — Я старше вас в чине. Делаю вам второе замечание. А это — лично вам, на ухо. — Придвинулся и шепотом: — Стреляться хотите? На пяти шагах? По три выстрела. Из нагана? Голова разлетится, как горшок!

— Это у вас… — бледнея, прошипел Грунин. — Не попадайтесь мне!

Казнь остановилась. Это был непорядок, он требовал незамедлительного разрешения.

— Позвольте мне, — выступил Бабин. — Наган у меня есть. Ты, голубчик, — повернулся к комиссару, — ступай вперед, во-он к той стене, там нам спокойно будет. — Цепко взял за рукав, повел, у стены Шейнкман крикнул (говорок местечковый исчез, в голосе звенела злоба):

— Чтобы вы знали: дело Ленина не умрет в этой стране никогда! С каждым днем верующих в нас будет все больше и больше! Через десять лет от вас, господа, не останется и костей, а счастливые победители будут поголовно петь и смеяться, как дети!

Бабин выстрелил несколько раз, кровь брызнула на белую стену, на другом конце казак выбил из-под ног бандитов скамейку, они цеплялись босыми ногами сколько могли, потом повисли, кружась в странном танце…

Палач подергал веревку, она явно провисала.

— Говенно висят.

— Шайсе, — отозвался Грунин.

К Дебольцову подошла Надежда Константиновна, в руках у нее был все тот же нож, она весело поигрывала им и, вглядываясь в повешенных, смеялась детским счастливым смехом.

— Довольны, Петр Иванович? — насмешливо спросил Дебольцов. — Надеюсь — все?

— Да нет, полковник, не все. Я остаюсь. — И сразу стал чужим…

Дебольцов ушел.

* * *

На складе он получил у фельдфебеля комплект обмундирования. Подбирая фуражку, китель и прочие атрибуты, словоохотливый каптенармус задавал вопросы, как поначалу показалось Дебольцову — глупые, но вот последний прозвучал непривычно:

— А что, вашскобродь, справедливо али нет Государя сбросили? Я в том, значит, смысле, что его лично вины совсем нет?

Дебольцов обомлел. Ответить было нечего. Можно, конечно, прикрикнуть, пресечь, обвинить даже, только ведь это слабость, ничтожество… А в самом деле, есть или нет? Праведность и необходимость монархии слишком очевидна, чтобы это требовало доказательств. Но ошибки, преступления даже — разве не было этого? Разве не высокородные дворяне убили Павла? Разве не был причастен сын? Разве не лицедействовал всю свою скверную жизнь Николай Павлович? И разве царственный мученик Николай был всегда тверд и беспощаден? Их помазанность непреложна. Их человеческая ипостась несовершенна. Энтропия (он не знал такого слова, у него оно попроще было) — путь к гибели, накоплена практически каждым из них. Означает ли это порочность идеи? Нет. Только порочность каждой личности — в той или иной мере. И значит…

— Есть его вина… Был излишне добр. И редки были рядом с ним честные и умные. Ну и что? Случилась трагедия. Мы умрем. И те, кто придет за нами, умрут. Может, это будут красные — не в этом дело. Просто Россия отдала царя на поругание. И тяжко заплатит за это. И долго будет платить…

* * *

Ресторан встретил гитарным перезвоном, гулом и папиросным дымом — висел стеной. Каппель — за обычным столиком, как все, сразу же усадил, поставили прибор, налили водки — быстрые и умелые солдатики в белых перчатках, Каппель протянул погоны: «Держи, дарю. По твоему полку, Боль» — это была кличка Дебольцова в академии. «Спасибо, Капля, — ответил тоже кличкой. Ах, времена беспокойной поздней молодости, сколь сладкими, милыми вы были… — Володя, то, что я увидел сегодня… Я не слабонервная дамочка, но…»

— Алексей… — Каппель посуровел, нахмурился. — Я начальник вооруженной силы, на мне порядок, суд, расправа. Люди мечутся, они все забыли, я обязан напомнить. Иногда. А с другой стороны? Большевики убивают без счету. И что? Подставить левую щеку? Вряд ли такое возможно, полковник. Если сомневаешься — могу показать трупы. Палачи куражились страшно. Мы не смогли убрать всех, похоронить по чести. Хочешь?

Нет, конечно, этого Дебольцов не хотел. Все ясно: стенка на стенку, с той только разницей, что красная стенка — от Сатаны.

На сцену выпрыгнул офицер с нашивкой на рукаве (здесь еще не носили погон, только сам Каппель), развел руками:

— Частушка, господа! — И запел дурным голосом:

Нет России, нет царя