Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

преступление. Вы что же, не знали, что окружены? Мы, говорю, без лишней крови хотели… А теперь вас, сволочь красную, я по всем законам должен в расход пустить!» — «И пустил?» — «Отпустил… жалкие, трясутся, в глазах ужас животный. Я видел, как их расстреливают. Я тебе скажу: с одобрением наблюдал. А сам — не смог…» — «Они смогут. Вот когда попадешься — тебе салат нарежут, вспомнишь свою доброту». — «Вспомню. Только я ведь русский. А не Троцкий».

* * *

Судьба или нечто совсем противоположное явно благоволили Сомову: он остался жив вопреки логике, здравому смыслу и тяжести ранения. Только голова постоянно саднила, иногда появлялась тошнота, и, самое главное, потребность в женском теле исчезла бесповоротно. Иногда прапорщик (был пожалован за совершенное) подолгу стоял при входе в бордель, ловил взгляды девочек, иногда даже часами напрягался у дырки в соседний нумер (содержательница была «на связи» и потому способствовала), но, чтобы не сочиняли скверных анекдотов, — всегда объяснял «служебной надобностью». Что творилось другой раз на хорошо видимой кровати или на ковре, какие невероятные позы принимали временные любовники, как рычали, и стонали, и выли — нормальному человеку такого ни за что не перенести, Сомову же все эти видения только портили настроение и вызывали дикую хандру (слова этого он, естественно, не знал), которая переходила в запойное пьянство. Теперь даже о Вере прапор вспоминал как о чурке, ударившей невзначай по ноге больно и пропавшей. «Сволочь… — думал, — это из-за тебя, тобой обездолен, и высшее наслаждение жизни утрачено без остатка и надежды. Чтоб ты сдохла, стерва…»

На беду Сомова, газетка с его портретом и захлебывающимся описанием «подвига» попалась на глаза начальнику контрразведки, в которой Сомов теперь служил на правах младшего офицера. Генерал взъярился. Подвиг был и вообще сомнительным, но уж во всяком случае — не газетам распространяться о подобном на потеху обывателям и радость врагам. Компрометируют такие сообщения святое дело — зачем писать, беса тешить. Ну, случилось, беды большой нет, чем врагов меньше — тем лучше, но оглашать…

Генерал вызвал Сомова и долго выспрашивал о подробностях. Когда же простодушный насильник обрисовал в красках подлость «большевистской девки», обласканной и вскормленной на собственной груди, — вдруг озверел, затопал ногами, разорался и выгнал из кабинета. У Сомова сразу же вспухла голова, засаднило все тело, и Вера мгновенно представилась в виде бабы-яги, коя влезла на голое беззащитное сомовское естество и начала совершать чудовищную гадость, о которой и помыслить неможно…

Генерал же тер виски и долго вытирал руки носовым платком: хотелось вымыться и спрыснуться одеколоном, брезгливое чувство было столь велико, что его превосходительство изволил мотать головой, словно подобным образом можно было отрясти сомовский липкий прах…

В дверь постучали. То была не общевходная дверь — для служащих, офицеров и прочих, а противоположная, тайная, предназначенная для встреч с личной агентурой (полагалось по должности иметь «на связи» агентов и даже «работать» с ними, чего генерал, естественно, никогда не делал) или с агентами — особо важными — подчиненных. Вспомнил: о встрече просил подполковник Корочкин, это было связано с успешным разгромом большевистского подполья в городе.

— Войдите, — сказал, растирая виски и рассматривая фантомно возникшего Корочкина, который стоял молча и скромно в ожидании вопросов руководства. — Привели?

— Так точно! — лихо щелкнул каблуками подполковник и, повернувшись к тайным дверям, приказал: — Входи.

Появился человечек невысокого роста, узкоплечий, молодой, но с обозначившимися залысинами и угристым порочным лицом не то застарелого онаниста, не то курильщика без меры.

— Здравствуйте, господин генерал, — сказал вольно и с достоинством, и не просто, а с видимым чувством уверенности и самонужности.

— Секретный сотрудник Зуев, — рекомендовал Корочкин. — Ценный человек.

— Садись… — вгляделся генерал. — Значит, ты — Зуев?

— Так точно.

— Но это твой псевдоним. Почему такой… никакой?

— Незаметный, ваше превосходительство. Если что не так — дунул, плюнул — и нет.

— Понятно. Но я желаю знать твою настоящую фамилию.

— Личное дело на столе, — заспешил Корочкин, но генерал прервал: — Пусть сам расскажет.

— Секрета нет — для вас… — уточнил Зуев. — Моя звучная фамилия запоминается и очень привлекательна: Волобуев.

— Вот как? Славно… — с сомнением произнес генерал. — Здесь, на столе, — семьдесят пять рублей золотом, целых пять полных империалов. Это очень много по нынешним временам, цени. Можешь взять.

Зуев тщательно собрал монеты, пересчитал, сунул в карман:

— Покорно благодарю.

— Это не все. Полковник, — генерал соблюдал традицию и отбрасывал приставку корочкинского чина, — уговорил меня представить тебя к медали. Верховный… Ты понимаешь, о ком я?

— Так точно. Об Колчаке Александре Васильевиче, дай бог им здоровья и силы справиться.

— Хорошо. Представление подписано, медаль выдана — вот она. Получишь после победы — мы не можем рисковать твоей жизнью.

— Я счастлив, ваше превосходительство. Справедливость — она всегда радует, согласитесь…

— Хочу спросить… — Генерал прищурился и придал своему лицу образ величайшей хитрости. — Почему ты предаешь своих? Ты ведь тоже — большевик, и не последний в городе. Как это у вас? Ты секретарь, так ведь?

— Я секретарь организации. Я достиг, добился, чтобы вам же легче было. Разве не так? И потому — я не предаю, я передаю законной власти тех, кто против нее.

— Хм… Конечно. И все же предположим, что победили большевики. Предположим, сказал я. Тогда что же?

— Тогда я стану передавать большевикам вас. Всех вас, ваше превосходительство…

— Но ведь всегда кто-то прав, кто-то виноват. Тебе что же, все равно? Объясни, голубчик.

— Да просто все… У кого власть — тот и прав. Остальное — чешуя.

— Какая… чешуя?

— Рыбья. Очистки. Их выбрасывают.

— Боже, Боже… Ты далеко пойдешь.

— А я и не сомневаюсь.

— Ну хорошо, хорошо, а за что мы сражаемся? Или твои товарищи?

— Чешуя. Какую это имеет роль? Притрите к носу: можно вернуть царя? Никак. Можно построить всеобщее равенство? Никак. Хотите спросить — почему? Пареная репа, ваше превосходительство: людишки все как есть — у нас, у вас — падаль. Их всех надо закапывать как можно глубже, чтобы не воняли. Оспорьте, если сможете…

— Полковник, дайте воды… — выпил жадными глотками, поставил стакан, сдерживая дрожь, указал пальцем на дверь: — Пошел… Пошел-пошел!

Когда дверь мягко закрылась, спросил:

— Что вы думаете? Это же невозможно… Как назвать…

— Борьба приобретает чудовищные формы, ваше превосходительство…

— Формы? Где вы берете эти формы, полковник?

— В России, конечно. И люди из нее же. И все растет на почве отрицания морали, ваше превосходительство. Они отрицают. И мы тоже. Разве не так?

* * *

Наступил полдень, все, кто выходил в этот час из здания контрразведки, могли видеть