Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

того, тропические ученики Морраса хотели проследить источники национальной идентичности. В их распоряжении имелись все эксперименты авангарда, и поэтому их поэзия с легкостью переходила от космополитических опытов вроде каллиграмм Хоакина Пасоса или поэтических, почти концептуальных вещей Коронеля Уртечо к защите индо-испанской и креоло-никарагуанской метисации: «Этот испанец – настоящий индеец, / этот индеец – настоящий испанец»[192], как писал Хоакин Пасос; или к негристским фонетическим экспериментам и использованию народного юмора. Примерами такого вкуса к креольской бестактности стали «чонеты» и «чимфонические» композиции. Например, в «Буржуазной чимфонии» Коронель Уртечо и Хоакин Пасос высмеивают буржуазию: «9 буржуазных месяцев / от идиллии к домохозяйству, / в блаженном безделье ее дела – / ее дела любви к деньгам за поцелуи, – / и в завершение их страсти / Фифи родила игуану, / игуану-дурочку, / Хакобо, / а крестной его стала тараканша, / тараканша Нача. / И до самой смерти оставалась она глухая и толстая. / Вот так так, в могилку бряк»[193].

Пабло Антонио Куадра взял на вооружение элементы никарагуанского фольклора, включая народные выражения, чтобы воспеть свой город, затем Никарагуа, а потом и всю Латинскую Америку. Как и остальные, он тоже был радикальным антиимпериалистом. В первом сборнике стихов «Песни о птице и сеньоре» он попросил расклеить одно из своих стихотворений на стенах: «Вот янки идет топотун / и гринга бела как мел, / ты янки скажи: / гоу хоум[194], / а гринге: / вери вел[195]»[196]. Ненависть к янки сочеталась с извращенным очарованием женщиной со светлыми волосами и либеральным поведением. Кабралес прославлял завоевание и обесчещение жены янки почти как месть. В стихотворении «Жена капитана», написанном в 1929 году, он говорил: «Она была красивой и аппетитной, / и женой капитана морского. […] / Apple, boys?..[197] И предлагала две свои зрелые груди. / Wheat, boys?..[198] Урожай локонов и самого интимного зерна. / На окрестных сахарных заводах, / на теплой шелухе – душистом мусоре – / насиловали метисы и мулаты / ее живот, бледный, как луна. […] / перемазанная нашей грязью и уставшая от поцелуев / one, two, three[199]…!»[200]

Никарагуанский авангард отличался от венесуэльского тем, что в нем из желания освободиться от захватчиков не вытекала приверженность демократической системе. Как и Гарсиа Кальдерон, никарагуанские авангардисты считали демократию фарсом, раз за разом приводящим к гражданским войнам между либералами и консерваторами. Поэтому они стремились к иным, революционным, перспективам, которые дали бы стране сильную власть, способную сделать нацию великой. Поскольку они были монархистами, но не знали ни одной латиноамериканской королевской семьи, тоску по королю они заменили верой в каудильо. «От Морраса мы перешли к фашизму»[201], – сказал Коронель Уртечо, следуя трагическому року правых революционеров. Все они считали, что демократия – это нечто ушедшее, устаревшее; барбитурат в эпоху кофеина, мешающий революционным действиям и формированию особенной национальной идентичности, враждебной янки, гордящейся собой и стремящейся показать себя миру как нечто новое и достойное зависти. Надо признать: за креольским фашизмом стояло огромное желание скрыть слабость Латинской Америки.

Никарагуанский авангард хотел короля, патриота, дуче или великого лидера. Сандино, у которого было все необходимое, чтобы занять эту роль, не казался им подходящим вариантом. Правда, поначалу они поддерживали его и его подвиги: например, сбитие самолета морской пехоты США вдохновило Пабло Антонио Куадру написать стихи. Но партизан, как сказал Кабралес, в конечном итоге был «просто инстинктивным патриотом, [который] так и не пришел к понятию национальности»[202] и которому лучше всего было бы геройски погибнуть в бою. Суть национальности они усматривали в другом месте, в образцовом патриотическом институте – в армии; и, соответственно, в ее верховном лидере – Анастасио Сомосе. Поэтому, как и Лугонес в Аргентине, они взывали к ней. Коронель Уртечо основал газету «Реаксьон», в которой выступал против демократии и яростно защищал диктатуру как греко-латинскую систему правления. В то же время Кабралес и эссеист Диего Мануэль Секейра оделись в национальные цвета и в 1935 году основали фашистскую организацию «Голубые рубашки». Все они поддерживали политическое усиление Сомосы. Пользуясь страницами юмористического журнала «Опера-Буфф», основанного в 1935 году Хоакином Пасосом и Хоакином Савалой Уртечо, они пропагандировали авторитарную фигуру Сомосы и ироничными уколами подрывали правительство Сакасы и либералов. Мир перевернулся вверх тормашками: дада играл на руку ультраправым фашистам, и результат, конечно, оказался далеко не комичным.

29 мая 1936 года ежедневная газета «Пренса Манагуа» опубликовала статью, в которой Кабралес назывался вожаком банды, напавшей на помещение антисомосистской газеты «Пуэбло». Поэзия превратилась в действие, действие – в насилие, а насилие – в политический инструмент фашизма. Авангардисты верили, что после государственного переворота, которого они так добивались, они станут теневой властью, своего рода советом при дворе, которому будет поручено воспитать Сомосу, сделать из него великого антикапиталистического антибуржуазного монарха, наследника существовавшей в их фантазиях испаноязычной католической традиции. Но этого, конечно же, не произошло. Ни в Никарагуа, ни в какой-либо другой латиноамериканской стране. Националистические каудильо приходили к власти при поддержке поэтов и интеллектуалов, а затем становились тиранами и превращали поэтов в мелких функционеров или даже в элементы современного фасада, за которым они проводили репрессивную и авторитарную политику. Эйфория американизма и авангарда оставила в Никарагуа и на остальном континенте горько-сладкий привкус. На уровне культуры можно было увидеть блестящую художественную и поэтическую продукцию, новаторскую и богатую идеями, предложениями и утопиями, по своей сути явно американскими. Но на политическом уровне они делегитимизировали демократию, оставив в умах лишь революционные перспективы: фашизм, коммунизм или что-то среднее, смесь того и другого – национал-популизм. Первая волна военных революций, прокатившаяся по континенту с 1930 года, прекрасно адаптировалась к этому новому духовному и интеллектуальному климату. Художники, со своей стороны, не исчезли и продолжали существовать рядом с политиками, либо обслуживая их интересы, либо борясь против их планов. Одни сохранили интерес к местной и национальной идентичности и продолжили проект муралистов и индихенистов; другие, одержимые новыми лидерами, использовали свой талант и посредственность – особенно посредственность – для обожествления популистских каудильо; третьи, верные импульсу нового и трансформации, фантазировали о модернизационных проектах. Чтобы увидеть, как развивались все эти процессы, что поделать, придется читать дальше.

Вторая часть

1930–1960

Миражи идентичности: культура на службе нации

Грандиозный арктический сумрак шизофренической мысли,

Поэтический бред восприятия жизни,

Не откажусь никогда от первозданного дара умопомрачительного впаденья

В сверкающее гранями безумство.

Сесар Моро

1

Новые революции и институционализация авангарда

I

Все проясняется, все затемняется

То