Тайна старой риги - Кузьма Логинович Соловьев

К вечеру Миша очнулся. Медсестра запретила ребятам и взрослым расспрашивать его о чем-либо. „Он ослабел от большой потери крови и от сотрясения при　ударе и тревожить его нельзя“, — повторяла она в ответ на все вопросы ребят.　

Вечером на третий день у больного дежурил Петя. И вот тогда Миша рассказал такое, что удивило и встревожило Петю и заставило вспомнить, как переглянулись там, в лесу, Нечкин и Кривоносенко.　

— Когда ты ушел от меня, — говорил Миша, — готового хвороста для костра было мало. Я вспомнил, что у поленницы много сухого валежника, и пошел туда. Только спустился с дзота, как впереди ухнула сова раз и два. Шел я тихо и тоже ухнул. Пошел к дровам. Смотрю и глазам не верю: кто-то спустился с дерева, что напротив, поднялся на поленницу и опять полез на дерево. Я пригнулся, хотел бежать, но тут что-то стукнуло меня по голове. А больше ничего не помню.　

— А ты вспомни, вспомни, кто это был на дереве, наш, деревенский? — затормошил его Петя.　

Миша морщил лоб, но вспомнить, кто это был, так и не мог.　

В деревне разнеслась молва, что над Мишей подшутил леший и что бревно с поленницы на свою голову Миша сам скатил с испугу. Петя же утверждал, что скорей всего рысь напала на Мишу, да испугалась шума падающего дерева и ушла. Это всего более было похоже на правду, так как рыси водились в лесах вокруг Дубровки.　

В Дубровке тем временем состоялось общее собрание, которое разрешило незнакомцам некоторое время пожить и поработать в колхозе.　

— Нам нужны рабочие руки, — рассудил председатель Григорий Романович Сурин.　

— А может быть и совсем приживетесь вы у нас, — участливо проговорила Анна, когда Кривоносенко и Нечкин рассказали кто они и откуда. Оба они оказались бывшими колхозниками из Белоруссии. После войны ни у того, ни у другого на свете не осталось ни одной души — погибли кто в рабстве, кто — под фашистскими пулями. После демобилизации из Армии жить им в родных местах без семьи, без хозяйства было тяжело. Года два они работали на торфопредприятии, потом в леспромхозе.　

А теперь вот опять потянуло нас к земле, к сельскому хозяйству, — говорил Кривоносенко.　

Нечкин еще рассказал, что в 1943 году он, будучи в Советской Армии, принимал участие в освобождении Дубровки и ее окрестностей от фашистов. Этот край ему понравился.　

Поживем пока у вас, а потом все же подадимся на родину, в Белоруссию, — закончил свой рассказ Нечкин.

ПОДОЗРЕНИЕ

Хотя Петя говорил, что на Мишу напала рысь, но сам он в эту выдумку не верил. В первый воскресный день вдвоем с Илюшей они ушли в лес: Петя хотел проверить возникшие у него подозрения.

Вот дерево, о котором говорил Миша. Это была старая сучковатая ель. Ее и на дрова не срезали дровосеки, так как не хотели терять много времени на очистку ствола. На сучьях ребята не обнаружили признаков повреждений.　

— Смотри, — вдруг вскрикнул Илюша, — я стою на краю поленницы, затем иду ближе, вижу твою голову, сталкиваю полено, и оно падает в твою сторону.　

Петя вдруг прыгнул назад. Илюша рассмеялся.　

— А ты, пожалуй, прав, инженер, — заключил Петя. Он еще раз представил себе картину происшествия, прошел сам по поленнице и убедился в правильности Илюшиных выводов. Оба пришли к выводу, что не сам Миша, а кто-то другой столкнул тяжелое полено.　

„Кто же, кто? — задавали они себе вопрос. — И за что? Что плохого и кому сделал Миша? А может быть, они ошибаются?“　

Они осмотрели поленницу, обшарили вокруг на десятки шагов, но ничего подозрительного не обнаружили. Происшествие у поленницы осталось для них тайной.　

Пришельцы прижились в Дубровке. Нечкин, кроме всего прочего, оказался портным, а Кривоносенко— сапожником. Первые сапоги были сшиты председателю колхоза Григорию Романовичу Сурину.　

Нечкина, несмотря на протесты Пети, пустила к ним на жительство мать.　

— Сынок, наши доходы с тобой небольшие, а тебе нужны новые сапоги и штаны — ведь растешь, — убеждала Анна.　

Сын сдался. Мать была единственной работницей, а он ей помогал еще мало.　

Нечкин за три вечера сделал в хате перегородку из ивовых прутьев, обмазал ее глиной, побелил мелом, вместо двери навесил сатиновую занавеску. Получилась небольшая, с одним окном, но уютная комната. На новоселье он пригласил хозяев. Матери отдал деньги за два месяца вперед, подарил сатину на платье, а Пете дал складной ножик с двумя лезвиями, ножницами, штопором и отверткой. Петя не хотел брать подарок, да разве можно было устоять перед соблазном? Ведь это вещь, которая так нужна каждому мальчику! Но даже и ножик не давал ему забывать неприязни к　их постояльцу каждый раз, как он слышал слова соседок: „Подвалило Анне счастье, вишь, какого постояльца нашла“. В его сердце возникла какая-то тяжелая обида за мать, за свою беспомощность.　

Жилец же вел себя скромно. Он подсказал правлению, что и в летнее страдное время можно заниматься строительством: риги и амбары ремонтировать, построить крытый ток. Назначили его бригадиром плотничьей бригады. Нечкин сходил к директору школы Ивану Петровичу и получил его согласие использовать на летних работах ребят-старшеклассников. Петя был поставлен во главе подсобного звена: ребята заготовляли жерди, подвозили строительный материал, вязали пучки соломы для крыши и выполняли другие посильные работы.　

Как-то Петина мать наступила босой ногой на ржавый гвоздь, но из-за спешки в работе не обратила на это особого внимания. Через несколько дней нога сильно покраснела и опухла. Анну свезли в больницу. Петя и Нечкин два дня питались всухомятку, а потом сами стали варить себе пищу. Понемногу они привыкли друг к другу. Совместный труд, совместные заботы по домашним делам сблизили их. Нечкин шутил с Петей, проявлял заботу о нем. А один случай даже вызвал у Пети симпатию к своему постояльцу　

Колхозники Дубровки давно уже не ходили в церковь, свадьбы, крестины и поминки по церковным обрядам не справляли, но по традиции праздновали пасху, рождество и некоторые другие религиозные праздники. Летом отмечали „явление святой Марии“ под названием „Дубровской“, при этом прекращалась работа на два-три дня. Готовились и на этот раз праздновать „Дубровскую“. Это был какой-то местный религиозный „праздник“, который приходился на начало августа, когда сенокос еще не был закончен, а уже шла уборка хлебов.　

Погода установилась сухая, солнечная. Травы старели, хлеба созревали