Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

Волшебный миг: преграда пробита, сила тяготения посрамлена. Гора побеждена, крепость пала. В одно мгновение исчезли все видимые границы, осталась лишь призрачная линия горизонта. Два склона чинно расступились, чтобы в обнажившемся треугольнике простора открылся взору дальний план – потусторонний мир.

Этот мир совершенно иной. До сих пор приходилось продираться через плотные сырые заросли, где повсюду журчали родники, вызывавшие чувство, противоположное жажде, – что-то вроде пытки водой, когда заставляют пить больше, чем хочется. Взгляд постоянно упирался в отвесный склон, этот склон намертво прилепился к глазам. А теперь, за перевалом, раскинулась широкая долина с покатыми, голыми, розоватыми боками, иссушенными совсем другим ветровым и солнечным режимом. И снова захватывает дух от неутоленных желаний, снова возникают надежды припасть к иссякнувшему было источнику. Характер усилий тоже меняется. До сих пор нужно было выталкивать тело наверх, с каждым шагом всё выше, а теперь оно словно струится, тянет вперед, увлекает за собой. Нагрузка на мышцы меняется диаметрально, как поворот песочных часов. Колени, что раньше тащили вверх, отныне принимают на себя вес всего тела. Натруженные икры превращаются в амортизаторы. Руки балансируют, удерживая равновесие на пересеченной местности, а взгляд, способный прыгнуть на десять лье вперед, свободно парит, обозревая пространство. Не это ли физическое воплощение радости? Неужто спуск дает ее больше, чем восхождение к вершине, или его главная ценность в том, чтобы продлить тот краткий миг: взгляд через перевал?

Но нет. Спуск – это завуалированное падение, прерывистое, лишенное даже прелести головокружения. Спуск с горы – подражание козьему прыжку, неровное соскальзывание, которое то и дело натыкается на камни или цепляется за колючки. «Спускаться» созвучно «опускаться». Ничего похожего на те картины, что рождались в моем воображении. Вскоре новые движения, повторяющиеся и однообразные, становятся невыносимы. Колени ноют, лодыжки вечно подворачиваются, и, чтобы не оступиться, приходится концентрировать свое внимание на каждом шаге. Любой, даже крохотный, ровный участок тропы уже воспринимается как отдых и наслаждение, а когда тропа идет вверх, то она заставляет пожалеть обо всех достоинствах восхождения. Если бы дорога не была дорогой, то есть не вела бы неумолимо к некоей конечной цели, к воображаемой точке за пределами гор и ущелий, я бы охотно развернулся назад к вершине, с которой теперь спускаюсь, и взобрался бы на нее с другой стороны, вновь одолел бы перевал. Восхождение по противоположному склону уравновесило бы величие первого подъема, проявило бы неповторимую гармонию, полноту и непостижимость того сотканного из противоречий мгновения – первого взгляда через перевал.

IX

Река спорит с горой о том, кто больше вдохновил поэтов… Река превосходит гору по своему характеру и символической силе. Смысл ее существования прост: рожденная у истока, она долго-долго петляет и в конце концов неизбежно впадает в море. Так думали все поэты и некоторые прозаики-моралисты: «Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море…»[5] За восемнадцать веков до появления этого афоризма, ныне порядком устаревшего, один китайский летописец вложил в уста иноземного посла такие слова: «Воды реки в конце своего пути смиренно преклоняются перед водами океана. Так и я пришел поклониться Вашему, безбрежному, как море, величию». Позднее более точные свидетельства путешественников и замеры влажности климата показали, что реки не всегда устремляются к морю. Такова, например, несчастная река Тарим, заточенная внутри замкнутого водного бассейна. Питаемая высокогорными источниками, она щедро разливается по степям Центральной Азии, а в конце пути бесславно исчезает в песках.

Всё вышеупомянутое заставляет нас признать: река более поэтична по своей природе, чем море. Поэту не стать в одночасье моряком, ведь у поэта и моряка разные привычки, разные лексиконы, разные манеры складывать фразы и действовать. Художник, одним взглядом мастерски схватывающий движения человека, зачастую совершенно не способен передать вздымающуюся гладь моря и тщетно силится разгадать очертания плывущего корабля. Но Река, с ее текучей, упорядоченной, емкой сущностью, вмещает в себя и Основание, и Стремление – образы, понятные всем влюбленным в движение жизни. На реке простительно невежество, которое в море может оказаться губительным. Тут нет штормов, нет постоянно дующих ветров и разнородных течений; у реки есть только «направление», независимое от сторон света; ее потоки больше похожи на струи воздуха, чем на пульсацию океанских вод.

Река нравственнее моря, которое «не имеет формы, но принимает любую из форм»[6]. Если проследить движение реки от истока, то можно даже приписать ей «волю к власти» над горами. Когда идешь по течению и знаешь заранее месторасположение устья, то река сама приведет к цели – к той же цели, к которой и она неспешно движется.

Река – одно из тех мест, где Реальное и Воображаемое не противостоят, а соотносятся друг с другом. Я уже говорил, обливаясь по́том над этими словами, что слишком тяжкое восхождение не приносит облегчения, не позволяет взмыть в небеса. Но кормчий на Янцзы будет всегда соотноситься с Поэтом в двух положениях: во время спуска по течению – восхитительного, краткого и хрупкого периода праздности, который, правда, могут нарушить подстерегающие опасности, – и во время «бурлацкого» подъема, когда джонку с трудом тащат триста тощих полуголых кули, а для находящегося на судне это спорт, приключение, приносящее не меньшее отдохновение, чем спуск по течению, только тут образ и ощущения совершенно иного рода. Независимо от того, приходится нам прилагать усилия или нет, суть реки остается неизменной: ее уступчивые воды с женской покорностью отдаются чему-то более мощному, чем она сама; тело ее содрогается, подчиняясь толчкам судна. Когда идешь против течения, мужская сила вновь с грубой одержимостью овладевает нежной, струящейся, ускользающей стихией воды; на ее груди беспрестанно бурлят тысячи маленьких сражений, из которых судно неизменно выходит победителем.

Самый восхитительный из воспевавших море поэтов, Артюр Рембо, чей «Пьяный корабль» храбро противостоял морской стихии, лишь вскользь упомянул Реку. Никогда не знавшийся с речниками, что водили суда по Роне, и не носивший ни матросской блузы, ни берета, он удостоил реки одним-единственным, но весьма точным эпитетом: «бесстрастные».

«Когда бесстрастных рек несли меня теченья…»[7]

И в самом деле, было бы неблагоразумно приписывать Реке сильные человеческие чувства и ненужные страдания: Река не «бьется» о берег, она его ласкает, весело журча; Река не «устремляется» к морю, о котором ничего не ведает, она лишь наслаждается своим бесконечным бегом. Чистая и сладкая на вкус, она, наверное, была бы глубоко несчастна, узнав, что ей суждено раствориться в бескрайней пучине горько-соленого моря. И не сто́ит