Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

— Это же не Бах! — воскликнул Петя. — Это Бетховен. Тот отрывок, когда судьба в дверь стучится.

— Почему Бетховен? — возразил Ржевский. — «Бах-бах-бах-бах» это Бах. Очевидно же! — Он вздохнул: — Хотя начальство тоже сказало, что не Бах.

— Вот! — воскликнул Петя.

— Однако наши офицеры за трубача заступились, — продолжал рассказывать Ржевский. — Конечно, с высоким начальством спорить не следует, но если честь полка на кону, то дело другое! Долго спорили и ни к чему не пришли, потому что под рукой не оказалось нот. А были бы ноты…

История явно понравилась большинству слушателей. Особенно Тасеньке, которая почти смеялась, но Петя, глядя на неё, насупился.

— И всё-таки это Бетховен, — сказал он.

— А ноты у вас есть? — спросил Ржевский.

— Нет, но…

— Тогда не спорьте, юноша, — перебил поручик. — Будут ноты, тогда откроете их и увидите, что это Бах. — Ржевский откинулся на спинку стула, тем самым давая понять, что разговор окончен.

— Умный человек может изменить мнение, а дурак — никогда, — сквозь зубы процедил Петя.

— Что вы там сказали? — приподняв правую бровь, спросил поручик.

— Это не мои слова. — Младший Бобрич вздохнул, явно устав спорить. — Это Кант сказал.

— Ловко вывернулись. — Ржевский улыбнулся. — Будь это ваши слова, я бы вас на дуэль вызвал. А с Канта что возьмёшь! Он же покойник.

— Прошу вас: не надо дуэлей! — воскликнула хозяйка дома и обернулась к сыну: — Петя! Как ты ведёшь себя с гостем? — Она с мольбой посмотрела на гостя: — Александр Аполлонович, прошу вас, не сердитесь на него.

— Ради вас, мадам, я даже на Канта сердиться не буду. — Поручик любезно улыбнулся. — К тому же «дурак» — далеко не самое страшное оскорбление.

— Кант говорил, — с некоторой опаской произнёс Петя и на всякий случай повторил: — Кант говорил, что для мужчины обиднее всего, когда его назовут глупцом.

— А для женщины — если скажут, что она некрасива, — добавила Тасенька. — Я ведь правильно цитирую Канта?

Ржевский вдруг заметил, что Петя смотрит на Тасеньку с восторгом, будто она — чудесное неземное существо.

— Да, — еле слышно прошептал младший Бобрич. — Вы цитируете верно.

Однако в следующую минуту его восторг сменился унынием, потому что Тасенька сказала:

— Тогда позвольте мне не согласиться с Кантом.

— Но почему? — спросил младший Бобрич.

— Потому что я знаю свои обстоятельства, — сказала Тасенька. — Я — не красавица, и родные часто повторяют мне это ради моего же блага, так что мне грех обижаться. — Она мило улыбнулась. — Видите? Кант не всегда прав. Иное дело, если бы мне сказали, что я глупа. Вот это было бы для меня обиднее всего.

— И я тоже не соглашусь с Кантом, — подхватил Ржевский. — Кант, судя по всему, вращался в кругу учёных людей, где быть дураком и впрямь позорно, но если бы Кант поговорил с кем-нибудь попроще… да хоть с гусарами нашего Мариупольского полка, то знал бы, что для мужчины не так страшно быть дураком, а вот импотентом — страшно.

За столом повисло неловкое молчание. Никто не знал, что ответить на замечание Ржевского, поэтому поручик решил сам прервать затянувшуюся паузу:

— Кстати об импотентах, — сказал он. — Ко мне вчера приезжал странный тип по фамилии Крестовский-Костяшкин. Сказал, что у него имение в здешних местах. Знаете такого?

Все Бобричи и Тасенька озадаченно переглянулись. Как видно, эту фамилию они слышали впервые.

— Значит, не соврал. — Ржевский пожал плечами. — Этот тип мне говорил, что в нашей округе почти никому не известен.

— А я его знаю, — подала голос старушка Белобровкина, и в этот самый момент где-то неподалёку грянул гром. — Нечисть польская, — добавила она.

В комнате разом потемнело, после чего за окнами сверкнула молния.

— Ой! — дружно взвизгнули девицы Бобрич.

Участники застолья настороженно замерли, и только хозяин дома поспешил успокоить всех:

— Ну что вы! Это же гроза. Летняя гроза.

Будто в подтверждение его слов в комнате стало чуть светлее, а затем послышался звук проливного дождя, капли забарабанили по стёклам. Где-то неподалёку ещё раз громыхнуло, но это уже никого не напугало.

Хозяйка велела слугам принести свечи, а Ржевский меж тем решил расспросить Белобровкину. Слово «нечисть» заставило поручика забеспокоиться, ведь он вспомнил, как кухарка Маланья говорила про упыря.

— Так этот Крестовкий-Костяшкин — поляк? — спросил Ржевский.

— А? — не расслышала старушка. — Кто пошляк? Пошляк тут один — ты.

Поручик успел забыть, что та глуховата. Он задумался, как бы крикнуть так, чтобы не напугать никого за столом, но на помощь пришла Тасенька: склонилась к бабушке и чётко повторила вопрос про поляка.

— Наполовину, — ответила Белобровкина. — Папаша его был поляк — Казимир Крестовский. Полвека тому назад, после того как русские, прусаки и австрияки поделили Польшу, этого Казимира сослали в Сибирь вместе с другими поляками, кто выступал против раздела. Пожил этот Казимир в Сибири лет десять и попросил помилования.

— А сынок откуда взялся? — нетерпеливо спросил поручик.

— А? — переспросила Белобровкина.

Тасенька повторила вопрос, а старушка хмыкнула:

— Ты не знаешь, откуда дети берутся?

— Я хочу знать, откуда он взялся в наших местах, — всё так же нетерпеливо пояснил поручик.

— Не перебивай! — Белобровкина погрозила Ржевскому пальцем и продолжала: — Так вот… Казимир этот помилование получил, но с условием, чтобы в польские земли не совался. Тогда он решил поселиться ближе к Петербургу, но по пути туда задержался в наших местах. То ли коляска поломалась, то ли занемог, но приютила его здешняя помещица Костяшкина, вдова. Детей у неё до той поры не было.

— А после того, как приютила гостя, дети появились? — спросил Ржевский.

Тасенька задумалась, повторять ли это, но бабушка сама всё расслышала.

— Пошляк! Постыдился бы! Тут барышни за столом, а ты взялся рассуждать, откуда дети берутся.

— Так вы же сами начали! — попытался оправдаться Ржевский. — А я разговор поддерживаю.

Белобровкина отмахнулась и продолжала:

— Да, дети у Костяшкиной появились, но сперва Казимир Крестовский на ней женился. Всё официальным