Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Откуда твой репортер это знает? — насторожился Руднев. — Он что, умудрился обзавестись источниками в ВЧК?

— Нет, конечно! Он человек рисковый, но не идиот. Говорит, что узнал обо всем от бывшего стукача-блатокая[9], который нынче складом армейского обмундирования заведует и, понятное дело, сам боится попасть к комиссарам. Амбарщик этот по старой памяти попросил хроникера разузнать подробности: не пора ли товарищу бывшему фигарису[10] собирать чемодан и бежать из Москвы куда глаза глядят. В общем, репортер решил, что стоит меня предупредить. Он немного в курсе нашего с вами послужного списка.

Дмитрий Николаевич отложил кисти и принялся скипидаром оттирать с пальцев краску. Правую его руку уродовали шрамы от ожогов, полученные в семнадцать лет. Именно из-за них, а вовсе не из-за старорежимного пижонства, как предположил комиссар Балыба, Руднев постоянно носил перчатку, которую старался никогда не снимать на людях, даже если это были те, для кого его увечье не являлось секретом. Однако, рисуя в одиночестве, руку он обнажал, чтобы лучше чувствовать кисть и карандаш.

— Нужно Анатолию Витальевичу сообщить, — проговорил он с тревогой. — Если и впрямь взялись за бывших информаторов, к нему наверняка явятся за его картотекой.

— Я забегал к Анатолию Витальевичу домой, но его там не оказалось, только Нерон меня облаял. К Савушкиным зашел, попросил Таисию Васильевну передать мужу, что ищу его или Терентьева.

Белецкий вздохнул. Те времена, когда они с Рудневым безо всяких вопросов приходили в контору в Гнездниковском и дежурный, отдавая честь, тянулся перед ними во фрунт, безвозвратно канули в Лету. Теперь им — буржуйским недобиткам — следовало сторониться любых правоохранительных учреждений.

Да что там визит в Гнездниковский! Раньше можно было позвонить по телефону, а теперь — разве что послать с запиской легкомысленную Клавдию.

Мысль о Клавдии по логичной траектории свернула в сторону le brave marin[11] и привела к кумачовому транспаранту над парадной дверью Пречистенского особняка.

— Дмитрий Николаевич, вы видели, какую новую вывеску на дом приколотили?

— Не видел, но Никифор мне сказал, что там полдня молотками стучали. Что же там теперь?

— ОТАГКУЛЬТиБОРАНРПР, — на одном дыхании ответствовал Белецкий.

— Это что, по-арабски? Посольство Багдадского революционно-скотоводческого крестьянства?

— Нет, Дмитрий Николаевич. Смею предположить, что это значит: «Отдел агитационной культуры и борьбы с антиреволюционной пропагандой». Опасаюсь, как бы они не решили проверить вашу мастерскую на лояльность большевицкой идеологии.

Руднев указал на мольберт.

— Белецкий, у меня тут лошади крестным ходом со светлым ликом Льва Давидовича изгоняют нечистый дух англо-саксонского империализма. Куда уж лояльнее?!

Секретарь скрестил руки на груди и строго кивнул на огромное незавершенное полотно, занимавшее едва ли не всю торцевую стену мастерской. На этой картине рыцарь в ангельски-белоснежных латах из последних сил пытался одолеть прекрасного в своей дьявольской мощи и золотой чешуе огнедышащего дракона.

— Давайте уберем ее, Дмитрий Николаевич, — без особой надежды в голосе предложил Белецкий.

— Нет! Ни за что! — упрямо тряхнул головой Руднев. — Пойдемте лучше, попробуем все-таки найти Анатолия Витальевича.

Однако ни Терентьева, ни Савушкина друзьям отыскать не удалось.

Как выяснилось, Савелий Галактионович с самого утра пропадал в Даниловской слободе, где накануне устраивали облаву на банду Сабана. Облава провалилась, и бандиты ушли. Сыщикам повезло схватить лишь нескольких подручных и обнаружить незначительный схрон награбленного налетчиками добра. И вот теперь сотрудник уголовного розыска Савушкин с товарищами пытались установить, кто предупредил Сабана и куда банда могла скрыться на этот раз.

Местоположение же Анатолия Витальевича, как это часто случалось в последнее время, и вовсе оказалось никому не известно. Бывший коллежский советник после ранения сделался нелюдим и мало кого посвящал в свои дела, сводившиеся преимущественно к поиску людей, биография которых имела писанные тюремными канцеляристами главы. Старорежимный сыщик вел с бывшими уголовниками доверительные беседы и составлял по ним морфологические и этологические описания нынешнего криминального мира.

Руднев с Белецким сунули под дверь квартиры Анатолия Витальевича записку с невинным приглашением повидаться при первой возможности и вернулись к себе на Пречистенку, где Дмитрию Николаевичу было необходимо дорисовать афишу, а Белецкому — вычитать статью какого-то товарища Ю. Б. Красного о значении поэзии Маяковского в формировании политического самосознания сельскохозяйственного пролетариата Средней Азии.

Около десяти вечера друзья пили в гостиной чай с пайковыми сухарями и колотым рафинадом, невесть как добытым Белецким. Остальные обитатели флигеля уже спали. Электричества опять не было — к его регулярному отключению все уже давно привыкли — и гостиную освещал неровный мягкий свет стеариновых свечей. Тратить керосин на лампу было бы неоправданной роскошью.

Белецкий уткнулся в книгу, а Руднев рассеянно рисовал в лежавшем перед ним альбоме. Из-под умелой руки на белом листе возникали увитые цветами обнаженные женские фигуры в грациозных танцующих позах, наводящие на мысли о вакханках или одалисках.

Внезапно раздавшийся от входной двери грохот заставил друзей вскочить и кинуться в прихожую, к источнику настойчивого звука.

Белецкий напряженно спросил: «Кто?», ответа не получил и, подчинившись кивку Руднева, отпер. Дверь тут же распахнулась под очередным крепким ударом, и в полутемную прихожую буквально ввалился бывший помощник начальника Московской сыскной полиции.

Терентьев был в стельку пьян. Его крепкое приземистое тело с трудом удерживало равновесие, а мутный взгляд тупо блуждал по лицам друзей, кажется, неспособный хоть на чем-то сосредоточиться.

Потеряв дар речи, Руднев с Белецким ошарашенно смотрели на Анатолия Витальевича. Им случалось видеть его и в горе, и в радости, и в болезни, и во хмелю, но никогда до этого дня не приходилось наблюдать своего друга в таком безобразном состоянии.

Меж тем бывший коллежский советник кое-как исхитрился зафиксировать себя в более-менее вертикальном положении, кривым зигзагом прошел в гостиную и плюхнулся на стул, навалясь мощной грудью на стол для устойчивости.

— Д-добрый веч-чер, г-господа! — заплетающимся языком поприветствовал он прошедших за ним в гробовом молчании друзей. — Вот… Реш-шил зайти на ог-гонек…

Руднев с Белецким продолжали молчать, понимая, что Терентьев, похоже, ничего не соображает и вообще вряд ли способен вести разговор. Впрочем, бывший чиновник сыскной полиции был человеком крепким и продолжал, вопреки ожиданиям, сопротивляться оглушающей силе алкоголя, которой более хилому пьянчуге, без сомнения, хватило бы, чтобы свалиться замертво.

— Вы спросите, почему я amusant que la normale[12]? — вопросил Терентьев с буквально-таки мхатовской интонацией, перемежая русскую речь отвратительным французским. — Объясню! J' ai fini mon travail![13] Да! Г-господа!.. Я, как строитель Коринафа[14], очередной раз вт-тащил свой камень на гору… Втащил, и пуф-ф!.. Voilà![15] Этот чертов монолит опять валяется в бескрайнем российском…