Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Подготовив таким образом самые нужные только вещи к путешествию, долженствующему быть столь продолжительным, в 11 часов ночи выехали мы из Петербурга, в провожании всех своих приятелей. За рогаткой простились с ними, сели на перекладную телегу, ударили по лошадям и поскакали… в Америку».

…Был поздний вечер 19 апреля 1802 года, когда друзья «поскакали в Америку». Давыдов плакал… Позднее он сам напишет об этих тяжелых для него минутах: «В самое то время я взглянул на Николая и увидал, что он старается скрыть свои чувства, может быть, для того, чтобы меня больше не тревожить. Я пожал у него руку и сказал: «У нас теперь остается одна надежда друг на друга», так поклялись мы в вечной дружбе…»

«Я скрывал грусть, — вспоминал о тех же минутах Хвостов, — чтобы не терзать твое сердце мягкое, потом нечаянно столкнулись наши руки, невольно одна другую сжала крепко, я был не в силах более. Слезы покатили рекой, и мы поклялись быть друзьями, заменив этим всех и вся…»

Что ждало наших героев впереди? Ведь края, куда они ехали, были еще совершенно дики. Население далекой Аляски было воинственно и жестоко, а поселенцы отличались не только жаждой наживы, но и буйством. Не редкостью был на Аляске и голод, а уж по океану плавали как придется.

* * *

Поездку через Сибирь Давыдов подробно описывает в своем дневнике. Один из его биографов пишет по этому поводу: «Любознательный взгляд автора выхватывает десяток интересных деталей: и при описании Барабинской степи, изобилующей озерами и болотами; и купеческого города Томска, где к тому времени было «три каменных дома»; и города Красноярска, местоположение которого прекрасно».

Не ускользает от взгляда путешественника и то, что «крестьяне сибирские, особливо Тобольской губернии, вообще очень зажиточны, честны и гостеприимны; они даже более просвещенны, нежели российские». В Иркутской губернии наблюдается неурожай, что произвело «неслыханную дороговизну хлеба — пуд ржаной муки от 20 до 30 копеек возвысился до двух с половиной и трех рублей. В иных местах, особливо в городах, нельзя было ничего съестного достать».

Восторг вызывает Лена, «разнообразные берега ее, острова, рассеянные по берегам деревушки и беспрестанно меняющиеся виды». К тому же при таком передвижении «свобода читать книги или писать». В Киренске Давыдов отмечает «необыкновенное построение церквей». А далее Якутск… И тут уж другой способ передвижения. «От непривычки к верховой езде ноги и спина так у меня болели, что я принужден был часто сходить с лошади и идти пешком…» И, конечно, не забыта казнь египетская — оводы, мошка, комары… Пейзажи, пейзажи — и любование ими: «Какую разнообразную пищу почти на каждом шагу нашел бы для своей кисти или пера искусный живописец или описатель природы».

Еще одна запись о типичном дне путешественников: «Перешел Белую (название реки. — В.Ш.) другим бродом, поехали весьма частым лесом и претопким болотом. В недальнем расстоянии оставили медведя. Наконец лошади так устали, что многие падали уже, и мы принуждены ночевать посреди болота… Только что легли спать, закутавшись шинелями, как пошел проливной дождь, который промочил нас в четверть часа насквозь… Ночь показалась нам годом… В 10 часов утра пустились мы в путь. Я насилу держался на лошади и завидовал тому, кто сидит в теплой комнате, не помышляя о дожде, льющем рекою. Отдал бы все, что имел, дабы укрыться только в шалаше, сквозь который дождь не проходит. Многим таковая слабость покажется смешною, но пусть они посудят о сем, не прежде как не спавши 12 суток и пробыв более половины сего времени на дожде, не имея на себе сухой нитки: тогда только заключения их могут быть справедливы».

Из дневника мичмана Гавриила Давыдова: «Огонь и палатка были для нас лучше самых великолепный чертогов, а кашица из сухарей вкуснее всяких сладких явств. Сию высокую цену в глазах наших имели они от того, что мы четырнадцать часов голодные, в сильный дождь и крепкий, пронзительный ветр ехали верхом. Подобные случаи больше чувствует тот, кто их переносит, нежели тот, кому он их после рассказывает…»

Несколько раз в той поездке жизнь друзей была на волоске. В первый раз едва отбились от лихих людей пистолетами. В другой случилось иначе. Когда из леса внезапно выскочили разбойники, Хвостов без всяких раздумий бросился на них с обнаженной саблей.

— Бросить ружья! Иначе порублю всех в капусту! — Лейтенант был страшен в ярости.

Семеро здоровенных злодеев разом бросили кремневые фузеи.

— Обознался, ваше высокородие! — согнул спину предводитель. — Думал, что едут толстосумые, а нарвался на господ офицеров! Будьте моими гостями!

Делать нечего, пришлось скрепя сердце разбойничье приглашение принять. Едва спустились в разбойничью землянку, как со всех сторон набежало с два десятка заросших бородами лихоимцев. Видя, что их теперь много, осмелел и предводитель.

— А молоденек ты, брат, с сабелькой на меня бросаться! — стал он задирать Хвостова. — Шумишь больно много, язык-то с головой укоротить недолго!

Один из лихоимцев, дыша перегаром, взял лейтенанта за плечо:

— Ну-ка, оборотись ко мне, ваше высокородие! Глянуть твой страх желаю!

Страшный удар кулаком в скулу тотчас опрокинул его навзничь.

— Ну, кто следующий? Всем хребты поперишибаю! — перешагнул Хвостов через извивающегося в корчах обидчика.

Ответом было всеобщее молчание. В это время Давыдов выхватил пистолеты, взвел курки:

— Кто нынче храбрый?

Храбрых в тот день среди разбойников так и не нашлось.

Вскоре была еще одна встреча с разбойниками. Запись Гаврилы Давыдова от 19 июля 1802 года: «Проехали верст пять по дороге, остановились в первом часу пополудни кормить лошадей. Едва успели разбить палатку, как услышали ружейные выстрелы, от которых якуты наши тотчас упали ниц, и в то же время с разных сторон появились семь человек, из коих два шли прямо к нам, имея совсем готовые ружья. Не ожидая ничего доброго от такой встречи, стали мы хвататься за свои намокшие ружья. Хвостов, не могши скоро достать своего, с одной саблей побежал навстречу к ним и, подошедши к атаману, спросил: «Как вы смели подойти к военным людям? Положи ружье, или я велю стрелять». Сей смелый поступок устрашил атамана. Он велел своим положить ружья и сказал: «Мы видим, что вы военные люди, и ничего от вас не требуем». Прочие разбойники также кричали нам: «Не пали! Не пали!» Между тем, однако ж, атаман, посмотря с некоторым удивлением на Хвостова, предложил ему идти в их палатку, отстоящую, по его словам, не далее ста сажень от сего места. Хвостов, чтоб не показать себя оробевшим от его